Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Range-2

Дочь за отца




Ког­да не бы­ло дис­ко­те­ки или не по­ка­зы­ва­ли ки­но, в ла­ге­ре ве­че­ра­ми бы­ло уны­ло и скуч­но. Дис­ко­те­ка слу­чи­лась че­ты­реж­ды за три не­де­ли. К но­вин­кам ми­ро­во­го ки­не­ма­то­гра­фа нас до­пус­ти­ли дваж­ды за тот же пе­ри­од. По­то­му скуч­но и уны­ло ве­че­ра­ми бы­ло поч­ти все вре­мя.
В та­ких слу­ча­ях груп­па по­свя­щен­ных в тай­ное со­об­щест­во со­би­ра­лась в бе­сед­ке в кус­тах за фут­боль­ным по­лем и иг­ра­ла в шах­ма­ты с во­жа­тым Ми­шей. Во­жа­тый Ми­ша яв­лял­ся на встре­чу всег­да чуть поз­же осталь­ных — с уже зна­ко­мой и ожи­да­е­мой все­ми по­тер­той шах­мат­ной доской. Сквозь май­ку в ды­роч­ку про­све­чи­ва­ло се­ле­доч­ное те­ло край­ней сте­пе­ни ис­то­ще­ния. На ли­це всег­да дер­жа­лась бла­го­род­ная не­бри­тость сред­ней за­пу­щен­нос­ти.
Все рас­са­жи­ва­лись. Ми­ша ак­ку­рат­но клал доску на стол, вы­ни­мал из нее бу­тыл­ку вод­ки и смя­тые од­но­ра­зо­вые ста­кан­чи­ки, рас­став­лял их по кле­точ­кам в слу­чай­ном по­ряд­ке. Раз­ли­вал на­пи­ток, сос­ре­до­то­чен­но за­ку­сив гу­бу.
— Бе­ру пеш­ку, — за­яв­лял он и осу­шал ста­кан. — Вы­пье­те?
Все сле­до­ва­ли его при­ме­ру, пос­ле че­го Ми­ша удов­летво­рен­но вы­ды­хал и на­чи­нал рас­ска­зы­вать.
Рас­ска­зы­вал он мно­го и ин­те­рес­но. Чем даль­ше за­хо­ди­ла пар­тия, тем ин­те­рес­ней ста­но­ви­лись рас­ска­зы: уве­ли­чи­ва­лось ко­ли­чест­во жен­щин, пав­ших к его но­гам; рос­ли го­ры, по­ко­рив­ши­е­ся ему; уве­ли­чи­ва­лась ши­ри­на ре­ки, ко­то­рую он пе­ре­плыл ран­ней вес­ной с ра­не­ным то­ва­ри­щем на спи­не. Все ко­ли­чест­вен­ные па­ра­мет­ры варь­и­ро­ва­лись в за­ви­си­мос­ти от сби­тых пе­шек. Если их бы­ло ма­ло, то ре­ка име­ла в ши­ри­не от 60 до 80 мет­ров. Ког­да же Ми­ша уже серь­ез­но углуб­лял­ся в пар­тию, то плыть ему при­хо­ди­лось мет­ров 150.
По­бе­ди­те­лей в пар­тии не бы­ло. Каж­дый ра­но или позд­но по­лу­чал свой ин­ди­ви­ду­аль­ный мат. По­сколь­ку я не пил, то на спаль­ные ме­с­та иг­ро­ков до­став­лять при­хо­ди­лось мне.
Од­наж­ды мне вы­па­ло де­жу­рить с Ми­шей на зад­них во­ро­тах. Лю­дей там не бы­ло, дел — то­же, по­то­му мы си­де­ли в тень­ке и иг­ра­ли в шах­ма­ты.
Ока­за­лось, что Ми­ша жил в Ром­нах, и каж­дый раз при упо­ми­на­нии это­го го­ро­да он смач­но спле­вы­вал. Его отец вла­дел ма­лень­ким за­моч­ным ма­га­зин­чи­ком и мас­тер­ской — чи­нил и про­да­вал зам­ки. С дет­ст­ва за­став­лял Ми­шу ра­бо­тать, хо­тел пе­ре­дать ему свое де­ло.
— А я класть хо­тел на зам­ки! — воз­му­щен­но роп­тал Ми­ша, раз­ма­хи­вая пу­с­тым ста­кан­чи­ком. — На­шли ра­дость! Клал я и на Ром­ны — что мне там де­лать?
Он на­пол­нил ста­кан за­но­во.
— Вы­пьеш?
Но я не пил.
Тре­ща­ли, как мо­то­цик­лы, ци­ка­ды. За за­бо­ром хо­ди­ли лю­ди — с пля­жа и на пляж. Ка­кая-то жен­щи­на ру­га­ла Кос­тю за то, что он съел ба­боч­ку.
— Вот я и то­го — со­брал ве­щи и хо­ду, — про­дол­жа­ет Ми­ша, ко­вы­ряя ног­тем об­лу­пив­шу­ю­ся крас­ку на доске. — Ма­ло счастья мне иша­чить. В ми­ре столь­ко все­го кле­во­го, столь­ко те­лок, столь­ко до­рог от­кры­то. А Ром­ны... Что Ром­ны? Тьфу, гной.
До­ма у не­го не бы­ло. Ра­бо­ты — то­же. Он жил от ме­с­та к мес­ту. Его би­ли мон­ти­ров­ка­ми ра­бот­ни­ки Одес­ско­го пор­та. Он спал с же­ной про­ра­ба на ка­кой-то строй­ке под Уж­го­ро­дом. Ра­бо­тал вы­ши­ба­лой в клу­бе в Чер­нов­цах, по­ка мест­ный пья­ный бан­дит не вста­вил ему в бок нож. Сто­ро­жил ночью морг в Днеп­ро­пет­ров­ске.
Кро­ме это­го ва­лил лес, хо­дил в по­хо­ды, бра­конь­ер­сто­вал. Ма­ло ли еще что. Жил яр­кой без­дум­ной жизнью. Пос­ле на­шей сме­ны он ехал с не­опре­де­лен­ны­ми лич­нос­тя­ми на лов ры­бы. Рас­ска­зы­вал, как уме­ло пря­тать се­ти, что­бы ин­спек­то­ры не на­шли. Как ски­ды­вать снас­ти, если по­па­дешь­ся охра­не. Пе­ред ним был весь мир от­кры­тых до­рог. Ты­ся­чи те­лок жда­ли шан­са пасть к его но­гам.
Спус­тя мно­го лет я со­вер­шен­но слу­чай­но на­шел Ми­шу в од­ной со­ци­аль­ной се­ти. Спи­са­лись.
Ми­ша вер­нул­ся в Ром­ны, в от­цов­ский за­моч­ный ма­га­зин. Же­нил­ся. По­лго­да на­зад у не­го ро­дил­ся сын.
— Как же так? — спра­ши­ваю. — А до­ро­ги? Тел­ки, в кон­це кон­цов?
— По­ни­ма­ешь, — отве­ча­ет Ми­ша. — Ког­да отец умер, при­шлось вер­нуть­ся. А там — втя­нул­ся. Оно же все-та­ки ка­кое-то — род­ное. От­цом пах­нет, что ли. Семь­ей. Сын за от­ца, что ли... Да ты при­ез­жай! Вы­пьем!
А я, черт возь­ми, все так же не пью.

Ког­да Вес­та ска­за­ла, что бу­дет воз­рож­дать па­пин фес­ти­валь "Точ­ка сбор­ки", я по­ду­мал, что это чу­до­вищ­но слож­но. В об­щем, так оно и есть.
Но это — род­ное. И я от­лич­но мо­гу по­нять, что зна­чит — «пах­нуть па­пой». Сам в детстве собирался защищать экологию в Министерстве охраны окружающей среды.
По­то­му как бы там ни бы­ло, мы все по­ста­ра­ем­ся. Очень хо­ро­шо по­ста­ра­ем­ся. Ведь это кле­во. Ведь если па­па не до­го­во­рил, то ко­му, как не до­че­ри — про­дол­жить.
До 6 июня, до стар­то­вой ве­че­рин­ки ре­ин­кар­на­ции Точ­ки сбор­ки у ме­ня на ава­та­ре бу­дет эта пе­чать. По­то­му что я ве­рю, что все по­лу­чит­ся. Ве­рю, что нам осу­щест­влять меч­ты на­ших ро­ди­те­лей.

Range-2

После жаркого болгарского дня...

ос­ле жар­ко­го бол­гар­ско­го дня по­си­деть в при­бреж­ном ка­фе ве­че­ром бы­ло за­ме­ча­тель­ной иде­ей.
Не­боль­шой пласт­мас­со­вый стол за­мет­но ка­чал­ся. В цент­ре твор­чес­кой ру­кой был про­жжен хо­ро­вод чер­ных пя­тен. За со­сед­ним сто­лом упря­мо пи­ли двое муж­чин в май­ках и плав­ках — у их ног сто­я­ли пу­с­тые во­доч­ные бу­тыл­ки. Они без­злоб­но ру­га­лись и пле­ва­ли.
За­то мы си­де­ли бли­же все­го к мо­рю, и на нас дул мор­ской со­ло­но­ва­тый ве­тер. Это­го впол­не хва­та­ло.
— Ви­но бу­дешь? — спро­сил ме­ня Ан­дрей, вы­кла­ды­вая пе­ред со­бой пач­ку Parliament и за­жи­гал­ку.
— На­вер­но, — не­опре­де­лен­но отве­чаю. Ви­но я до это­го пил толь­ко од­наж­ды и мне­ния со­ста­вить не смог.
При­нес­ли ви­но. Де­нис с не­заж­жен­ной си­га­ре­той во рту уме­ло раз­лил ви­но по трём од­но­ра­зо­вым ста­кан­чи­кам. Мы вы­пи­ли.
Окру­же­ние и не­при­выч­ный для ме­ня ал­ко­голь и так рас­по­ла­га­ли к раз­го­во­рам, а ведь есть те­мы, к ко­то­рым трое муж­чин за од­ним сто­лом рас­по­ло­же­ны всег­да. По­то­му не­за­мет­но мы за­го­во­ри­ли о де­вуш­ках. В ме­ру сво­е­го опы­та.
— С ни­ми слож­но... — вы­ду­вая дым, го­во­рил Ан­дрей. — Бы­ла у ме­ня од­на, каж­дое ут­ро хо­те­ла, что­бы я ей зво­нил и го­во­рил, что люб­лю. Ну, я ей зво­нил-зво­нил. Каж­дое ут­ро зво­нил. Не­де­лю поч­ти. По­том пе­ре­стал.
— Че­го?
— А че­го? Я ее не лю­бил — на­до­е­ло. Врать не хо­те­лось. Если бы без этих услов­нос­тей, мож­но бы­ло бы по­доль­ше, она во­об­ще кле­вая бы­ла...
Он за­ду­мал­ся, при­ки­ды­вая что-то в уме.
— Вот та­кие где-то, — Ан­дрей очер­тил при­лич­но­го раз­ме­ра по­лу­сфе­ры на гру­ди, — в ру­ках не уме­ща­лись...
— А вы что, уже и это успе­ли? — уточ­няю.
— Ну, да! Поч­ти.
— Поч­ти?
— Ну, да... Поч­ти.
Ан­дрей за­молк, на­дув­шись. До это­го не­вни­ма­тель­но слу­шав­ший нас Де­нис за­ту­шил си­га­ре­ту и, под­миг­нув, ска­зал:
— У них раз до­шло до раз­де­ва­ния. Она ему в тру­сы — глянь, да и за­ржи. Сме­я­лась ми­нут де­сять. Ну, Дрю­ня и рас­стро­ил­ся... — он по­ма­хал ру­кой, слов­но хо­бо­том.
— Иди­от, — злоб­но сверк­нул гла­за­ми Ан­дрей. — Про­сил же...
Де­нис не­воз­му­ти­мо су­нул в рот но­вую си­га­ре­ту, при­ку­рил.
— Они, ко­неч­но, хлеб­ну­ли пе­ред этим оба. Для сме­лос­ти. А этот — кив­нул он на Ан­дрея, — ни­ког­да нор­му свою не знал. Раз­вез­ло, как енота по шос­се, ко­неч­но же. Не до это­го ста­ло.
— Яс­но, — го­во­рю. — Бы­ва­ет.
За со­сед­ним сто­лом тош­ни­ло од­но­го из тех, в май­ках. Вто­рой без­раз­лич­но гля­дел вдаль. Пе­ред ним сто­я­ла прак­ти­чес­ки до­пи­тая бу­тыл­ка.
Ан­дрей брез­гли­во ото­дви­нул стул по­даль­ше от эпи­цент­ра со­бы­тий и все так же зло по­гля­ды­вая на всех, за­ку­рил. Де­нис на­пол­нил ста­ка­ны по но­вой. Пить не хо­те­лось со­вер­шен­но, но я по­плыл по те­че­нию.
— Те­бе ка­кие де­вуш­ки нра­вят­ся? — сме­нил те­му Де­нис.
— Раз­ные, — отве­чаю.
— А кон­крет­нее?
— Поч­ти все.
— Да ну те­бя.
— Глав­ное, что­бы че­ло­век был хо­ро­ший.
Эта мысль ка­за­лась мне тог­да бес­спор­ной. Ка­за­лась еще дол­го пос­ле.
— Так на по­хо­ро­нах го­во­рят, ког­да ска­зать боль­ше не­че­го. Хо­ро­ший, мол, че­ло­век был. А еще так ма­ма моя про от­ца го­во­ри­ла. Вра­ла, ко­неч­но. Что хо­ро­ше­го в нем, если он нас бро­сил? — Де­нис ухмыльнул­ся, вы­трях­нул из пач­ки еще од­ну си­га­ре­ту и пред­ло­жил мне. — Бу­дешь?
Я от­ка­зал­ся. Тог­да он при­ку­рил сам и про­дол­жил:
— Глу­пос­ти это. В де­вуш­ках на­до что-то кон­крет­ное лю­бить. А хо­ро­ший она че­ло­век, пло­хой — это по­том вы­яс­ня­ет­ся. По хо­ду де­ла. У те­бя де­вуш­ка-то есть?
А у ме­ня — бы­ла. Мы толь­ко-толь­ко на­ча­ли тог­да встре­чать­ся.
— Есть.
— Ну и как она?
Я от­хлеб­нул ви­на. В го­ло­ве на­чи­на­ло шу­меть и щи­па­ло в но­су.
— Хо­ро­шая. Кра­си­вая, — го­во­рю на­ко­нец. Чувст­вую, сло­ва на­чи­на­ют по­не­мно­гу рас­плы­вать­ся. Язык уже сам со­бою во­ро­ча­ет­ся. Я гля­нул на Ан­дрея, за­дум­чи­во по­тя­ги­ва­ю­ще­го ви­но ря­дом, и до­ба­вил: — И грудь то­же — хо­ро­шая...
— Ни­че­го се­бе — вы уже? - Денис хлопнул ладонью по кулаку.
— Нет, ко­неч­но, — чест­но при­знал­ся я. Раз­го­вор двигался в необратимо откровенном направлении.
— Пра­виль­но... — за­дум­чи­во про­тя­нул Де­нис, пус­кая ко­леч­ки ды­ма. — На­вер­но, пра­виль­но. Спе­шат толь­ко иди­о­ты.
— Ты-то зна­ешь, — ото­звал­ся Ан­дрей. Он остыл и те­перь на­пол­нял ста­кан ви­ном. Ви­на прак­ти­чес­ки не оста­лось.
— Ну, да. Я сам та­кой, — со­гла­сил­ся Де­нис. По­том гля­нул на ме­ня и, слег­ка улы­ба­ясь, ска­зал: — Ты это... Ког­да бу­дет у вас пер­вый раз — ты его за­пом­ни. Пус­кай да­же все прой­дет так, что за­быть за­хо­чет­ся. Хо­ро­шо за­пом­ни. Важ­ная шту­ка.
Я про­мол­чал. У ме­ня не­ми­ло­серд­но кру­жи­лась го­ло­ва. За со­сед­ним сто­лом тош­ни­ло уже обо­их, и эти над­рыв­ные зву­ки без­жа­лост­но раз­ры­ва­ли ро­ман­ти­ку ве­че­ра.
— А то я... Я пе­ред сво­им пер­вым так пе­ре­жи­вал, что на­пил­ся мерт­вым... Ни кап­ли не пом­ню. По­ка го­ло­ва спа­ла, те­ло са­мо работало... Как и не бы­ло ни­че­го. Те­перь толь­ко по­след­ний раз за­пом­нить оста­лось. А оно как-то — не­ве­се­ло...
До­пив ви­но, Де­нис за­ту­шил си­га­ре­ту и гля­нул на ме­ня. Он вро­де бы улы­бал­ся. А мо­жет, и нет.
— Так что ты то­го... За­пом­ни.
И я — за­пом­нил. Не знаю, хо­те­лось ли мне его за­быть или нет. Хо­ро­шо ли все по­лу­чи­лось — да ку­да там хо­ро­шо? По­лу­чи­лось, как все впер­вые. Мо­жет, я и не по­ни­мал тог­да зна­че­ния это­го со­бы­тия. Не оце­ни­вал, как сто­и­ло бы. Ощу­щал не важ­ность мо­мен­та, а не­лов­кость и сму­ще­ние.
Но я — за­пом­нил.

Range-2

В жизни у меня было довольно много разочарований...

 жиз­ни у ме­ня бы­ло до­воль­но мно­го разо­ча­ро­ва­ний. Как пра­ви­ло, разо­ча­ро­ва­ний мной. Это, ока­зы­ва­ет­ся, очень прос­то. Де­лать ни­че­го не на­до. Ско­рее да­же — на­обо­рот.
За все школь­ное вре­мя са­мым боль­шим разо­ча­ро­ва­ни­ем я стал, на­вер­но, для учи­те­ля изоб­ра­зи­тель­но­го ис­кус­ст­ва.
Алек­сан­др Иго­ре­вич был лыс, но­сил оч­ки и го­во­рил с ин­тел­ли­гент­ным ак­цен­том, раз­бав­ляя речь нев­ра­зу­ми­тель­ной час­ти­цей «ге-це». По­взрос­лев, я рас­смот­рел в «ге-це» — «как го­во­рит­ся». Ми­лое про­фес­сор­ское сло­во-па­ра­зит.
Алек­сан­др Иго­ре­вич пы­тал­ся при­об­щить нас к ис­кус­ст­ву. Де­мон­ст­ри­ро­вал слай­ды с ше­дев­ра­ми, рас­ска­зы­вал об из­вест­ных ху­дож­ни­ках. Опи­сы­вал эпо­хи. За­кла­ды­вал ос­но­вы ху­до­жест­вен­но­го об­ра­зо­ва­ния.
Мы разо­шлись в язы­ках вос­при­я­тия. По­ка дру­гие тру­до­лю­би­во ри­со­ва­ли, я за­ни­мал­ся, чем при­дет­ся. При­хо­ди­лось раз­ным.
Пе­да­гог чест­но про­бо­вал до­сту­чать­ся до мо­е­го со­зна­ния. По­сред­ни­ка­ми в от­но­ше­ни­ях слу­жи­ли двой­ки, ко­то­рые он ста­вил, ка­за­лось, мне од­но­му. Од­наж­ды в част­ной бе­се­де пос­ле уро­ка Алек­сан­др Иго­ре­вич, рас­смат­ри­вая ри­сун­ки в мо­ем аль­бо­ме, спро­сил:
— Вы, прав­да, так не лю­би­те ис­кус­ст­во?
— Не люб­лю, — чест­но при­знал­ся я.
— Но, по­зволь­те, по­че­му? Это же важ­ная часть, ге-це, раз­ви­тия лич­нос­ти...
— По-мо­е­му, это лиш­нее, — го­во­рю и сле­жу за тем, как мель­ка­ет из­на­си­ло­ван­ная мо­им ка­ран­да­шом бу­ма­га. — Ни­че­го в этом та­ко­го нет.
— Вы счи­та­е­те? — Алек­сан­др Иго­ре­вич ус­та­ло гля­нул на ме­ня че­рез тол­с­тые оч­ки, вер­нул аль­бом и ска­зал: — Ну, хо­ро­шо. На­вер­но, вы пра­вы...
И по­ста­вил мне за чет­верть «не ат­тес­то­ван».
Мы рас­ста­лись с ним, так друг дру­га и не по­няв. По­нял его я го­раз­до поз­же. Впро­чем, ри­со­вать я все рав­но не умею.
С Аней я встре­чал­ся боль­ше двух ме­ся­цев. Мы ча­са­ми го­во­ри­ли по те­ле­фо­ну. Гу­ля­ли по го­ро­ду. Я да­рил ей ка­кие-то на­ив­ные по­дар­ки. Но за все это вре­мя мы друг дру­га — не ка­са­лись. Мы встре­ча­лись — как друзья. И мне ка­за­лось, что ни­че­го осо­бен­но­го в этом нет. Бо­лее то­го, я да­же об это не ду­мал.
И вот од­наж­ды она го­во­рит мне:
— Слу­шай, у мо­ей под­ру­ги ско­ро бу­дет день рож­де­ния. Да­вай пой­дем? Толь­ко у ме­ня есть прось­ба: мож­но я ска­жу, что ты мой па­рень?
И я ей ни­че­го не от­ве­тил. Мне не­че­го ей бы­ло от­ве­тить. Я по­нял, что что-то не так. Ощу­тил не­лов­кость. Мо­жет быть, мне да­же ста­ло страш­но. И как-то не­за­мет­но мы рас­ста­лись. Прос­то пе­ре­ста­ли об­щать­ся.
— Не оши­ба­ет­ся тот, кто ни­че­го не де­ла­ет, — ска­зал как-то я ей.
— Оправ­да­ние для сла­ба­ков, — от­ве­ти­ла она.
И я сно­ва не смог ей от­ве­тить. Мне сно­ва от­ве­тить бы­ло — не­че­го. Оправ­ды­вать­ся лег­ко толь­ко пе­ред зер­ка­лом. Ког­да при­хо­дит­ся оправ­ды­вать­ся пе­ред людь­ми — зна­чит уже позд­но.
В даль­ней­шем я то­же оши­бал­ся до­ста­точ­но, что­бы об этом со­жа­леть.
Спус­тя мно­гие го­ды от­но­ше­ний, я ма­ло чем мог гор­дить­ся, если по­раз­мыс­лить. Мы слов­но го­во­ри­ли на раз­ных язы­ках, вре­мя от вре­ме­ни сни­схо­дя до ком­про­мис­сов. Я ис­кал внут­рен­ние оправ­да­ния сво­им по­ступ­кам и поч­ти всег­да на­хо­дил, хо­тя те­перь по­ни­маю, что за­ни­мал­ся ерун­дой. Я толь­ко де­лал од­ну ошиб­ку за дру­гой.
Это бы­ло яв­но лиш­нее. Прос­то, что­бы по­нять это, по­на­до­би­лось вре­мя.
— Ска­жи, ты не жа­ле­ешь о том, что слу­чи­лось? — спро­си­ла ме­ня пос­ле рас­ста­ва­ния од­на де­вуш­ка.
Я ни­ког­да не жа­лею о том, что сде­лал. Прос­то иног­да мне ка­жет­ся, что я со­вер­шил глу­пость. Что-то сде­лал не­пра­виль­но. Что мож­но бы­ло по­сту­пить ина­че.
Я этим не гор­жусь. Во­все нет. Не­на­ви­жу разо­ча­ро­вы­вать лю­дей. Слов­но их об­ма­ны­ваю.
И все рав­но всег­да де­лаю то, что хо­чу, а не то, что сле­ду­ет со­глас­но ка­ким-то мо­раль­ным ус­та­вам. На­вер­ное, так про­ще. В край­нем слу­чае, всег­да мож­но ви­нить се­бя. Бо­же, как это об­лег­ча­ет жизнь!

Range-2

Со времён глубокого детства я не любил, когда исчезали люди...

о вре­мён глу­бо­ко­го дет­ст­ва я не лю­бил, ког­да ис­че­за­ли лю­ди, и не лю­бил ис­че­зать сам.
В дет­ском са­ду всег­да ста­рал­ся быть на ви­ду у ко­го-то. Из­бе­гал иг­рать в прят­ки. Ни­че­го ве­сёло­го в этой иг­ре не на­хо­дил: за­кры­ва­ешь гла­за, от­кры­ва­ешь, а дру­зей — нет. По­играв од­наж­ды, бро­сил на­всег­да.
В этой свя­зи я край­не бо­ял­ся эк­ра­ни­за­ций ска­зок. Там с по­ра­зи­тель­ной лег­костью ис­че­за­ли лю­ди. Был-был че­ло­век, а по­том — раз! — и ис­чез, по­ви­ну­ясь сю­же­ту. Ге­рои ис­че­за­ли по-раз­но­му, бо­лее или ме­нее до­сто­вер­но. Боль­ше все­го я бо­ял­ся ис­чез­но­ве­ния мгно­вен­но­го. Для ме­ня в этом не бы­ло вол­шебст­ва, а бы­ло ощу­ще­ние тра­ге­дии. И хо­тя, как пра­ви­ло, лю­ди пос­ле по­яв­ля­лись сно­ва, я это­го не лю­бил.
На от­ды­хе в Бол­га­рии я узнал об иг­ре с тех­ни­чес­ким на­зва­ни­ем «Без ме­ня». Иг­рать в неё лег­ко — на­до прос­то встать или при­сесть где-ни­будь на ожив­лён­ной ули­це и пред­ста­вить, что те­бя — нет. Те­бя нет, а всё во­круг про­дол­жа­ет­ся: точ­но так же хо­дят лю­ди, ез­дят ма­ши­ны и так да­лее. Это бы­ла иг­ра без вы­иг­ры­ша. Её смыс­лом был сам про­цесс. Пси­хо­ло­ги­чес­кий тре­нинг.
Од­наж­ды ве­че­ром, гу­ляя по на­бе­реж­ной, Де­нис пред­ло­жил нам в эту иг­ру сыг­рать.
— Я не бу­ду, — отве­чаю.
— Бо­ишь­ся?
— Опа­са­юсь, — не стал я от­пи­рать­ся.
— Лад­но, — со­гла­сил­ся Де­нис. — Тог­да си­ди и смот­ри, кто пер­вый не вы­дер­жит.
Три мо­их зна­ко­мых се­ли на ска­мей­ку и за­тих­ли. Стою ря­дом, смот­рю по сто­ро­нам.
Ми­ну­те на пя­той иг­ры под­хо­дит к нам че­ло­век по­лу­бро­дяж­ни­чес­кой на­руж­нос­ти. То есть, про­из­во­дит впе­чат­ле­ние бро­дя­ги, но впол­не ин­тел­ли­ген­тен, без над­ры­ва.
— При­ку­рить есть, будь­те добры? — с уда­ре­ни­ем на «о» об­ра­ща­ет­ся бро­дя­га к Де­ни­су, вы­гля­дя­ще­му стар­ше всех из-за оп­рят­ной юно­шес­кой бо­ро­ды, об­рам­ля­ю­щей ли­цо от уха до уха.
Де­нис, глу­бо­ко по­гру­жён­ный в про­цесс от­сут­ст­вия — мол­чит. Да­же гла­за де­ла­ет от­сут­ст­ву­ю­щие.
Бро­дя­га взды­ха­ет и пе­ре­ме­ща­ет­ся к Ан­дрею.
— При­ку­рить есть, будь­те добры? — тем же то­ном пов­то­ря­ет прос­той во­прос.
Ан­дрей то­же про­игры­вать не же­ла­ет, по­то­му упор­но мол­чит. Не по­да­ёт при­зна­ков ра­зум­ной жиз­ни.
Ва­дим, си­дев­ший треть­им, от­ре­а­ги­ро­вал на сте­рео­тип­ный во­прос ти­хим дет­ским хра­пом — как ока­за­лось, он уснул.
По­тер­пев не­уда­чу на ска­мей­ке, бро­дя­га дви­нул­ся ко мне и без осо­бой на­деж­ды спро­сил:
— При­ку­рить есть, будь­те добры?
А у ме­ня как раз бы­ло — из имид­же­во-ути­ли­тар­ных со­о­бра­же­ний я тог­да но­сил в кар­ма­не за­жи­гал­ку.
— Есть, — го­во­рю не­бреж­но.
Бро­дя­га при­ку­рил, одоб­ри­тель­но гля­нул на ме­ня и, ды­мя во­ню­чей си­га­ре­той, из­рёк:
— Вы хо­ро­ший. А вот эти, — он кив­нул на иг­ро­вую ска­мей­ку, — жло­бы...
По­том по­ду­мал и пред­ло­жил:
— Если на­до­ест, или жить бу­дет не­где, при­хо­ди­те ко мне. Я мес­то знаю, где от­лич­ные ко­роб­ки есть. Прос­тор­ные, из-под хо­ло­диль­ни­ков. Эли­та.
Бро­дя­га мах­нул на про­щанье си­га­ре­той и скрыл­ся в тол­пе.
Так я лиш­ний раз убе­дил­ся в вер­нос­ти сво­ей по­зи­ции. Ведь по­ка эти про­па­да­ли из жиз­ни, я об­за­вел­ся жиль­ем в Бол­га­рии.
С са­мо­го дет­ст­ва я был твер­до уве­рен, что лю­ди не долж­ны про­па­дать. Не долж­но быть та­ко­го, что­бы — раз! — и нет. Что­бы вот си­дел ря­дом, вы­шел — и не ста­ло. Ка­кая-то в этом есть ошиб­ка. Не­до­чёт.
По­то­му я при­ду­мал план — да­вал друзь­ям свои иг­руш­ки и про­сил не от­да­вать, по­ка сам не по­про­шу. Счи­тал, что не смо­жет же мой друг про­пасть, не вер­нув чу­жое. Чу­жое ведь на­до от­да­вать. И я был спо­ко­ен.
А по­том вы­рос и пе­ре­стал так де­лать. Не знаю, по­че­му. Но со­вер­шен­но точ­но — зря.
Как-то очень мно­го зна­ко­мых лю­дей — про­па­ло. Один за од­ним, бы­ли-бы­ли, и вдруг нет. И уже — не бу­дет.
Я чувст­вую в этом свою ви­ну. На­до, на­до бы­ло им что-то своё дать и пре­дуп­ре­дить, что­бы не­пре­мен­но вер­ну­ли. И дру­гим по­со­ве­то­вать.
Что­бы ни-ни без это­го ни­ку­да... Что­бы да­же и не ду­ма­ли, не вер­нув.
Как же так я об этом за­был?..

Range-2

Задолго до строительного бума, из моего окна вдалеке были видны...

адолго до строительного бума из моего окна были видны две трубы завода вдалеке. Они виднелись в пространстве между двумя домами на противоположной стороне улицы, как мушка в прорези прицела.
Когда темнело, на трубах зажигали красные сигнальные огоньки — всего шесть штук, по три на трубе.
— Это значит, Дед Бабай уже вылетел из труб и летает по городу, — объясняли мне родители. — Наказывает всех непослушных детей, которые ещё не легли спать.
Я верил. Даже сумел себя убедить, что видел Деда Бабая, пролетавшего мимо моего окна на огромной сове. Через какое-то время я позабыл, что он был плодом самоубеждения, и — поверил ещё больше.
Довольно долго я недоумевал, почему всех рабочих завода такое положение вещей устраивает. И тогда у меня появилась мечта самому стать рабочим, чтобы подняться на самый верх труб и запечатать Деда Бабая навсегда. Мои обязанности на заводе после победы над извергом в мечте не описывались. Вполне традиционно, впрочем.
Со временем я подрос и понял, что родители опасность Деда Бабая, мягко говоря, преувеличивали. Внутренне обрадовавшись зрелости собственных суждений, я перешёл к поискам профессий, более подходящих для самореализации.
Они сразу нашлись. Например, я понял, что куда лучше быть волшебником — повелителем говорящих машин. Как бы я ни сравнивал эту должность с рабочим на заводе, волшебник всегда смотрелся более выигрышно. По моим представлениям, у него всегда была красивая одежда, много игрушек, друзей и интересных приключений. Я наперёд решил, что буду очень добрым и справедливым повелителем, и никогда не использую власть во вред. Определив приоритеты, я принялся развиваться в выбранном направлении. То есть, усиленно мечтать стать волшебником.
Правда, без проблем не обходилось: мне не хотелось носить длинную седую бороду. К тому же дедушка Севы довольно скептично отнёсся к моим планам. Он считал, что Сева, мечтавший быть механиком, имеет больше шансов на успех. Ко мне относился снисходительно. Иногда украдкой поглядывал с сожалением.
Поскольку дедушка Севы умел запускать механический вертолёт и чинить машинки, его мнение приходилось принимать во внимание. Потому скоро я раздумал быть волшебником. В общем, к лучшему, наверно. Длинная седая борода — это довольно неудобно.
Я постепенно прошёл через желание быть создателем трансформеров. Хотел придумать конструктор «Лего», но оказалось, что какой-то дядя в Дании уже меня опередил. Когда добрый пожарник посадил меня в кабину пожарной машины, я захотел быть пожарником. Но когда не смог выбраться из кабины самостоятельно — расхотел. Позже, выработав в себе зачатки гражданского сознания, я хотел работать Ельциным. Но восторга окружающих это почему-то не вызвало. Я решил, что Ельциным быть трудно — и передумал.
Мне оставалось завидовать тем, кто заранее определился с выбором. Вокруг оказалось столько всего, что можно было делать. Столькими можно было стать. Занятия и профессии лежали передо мной кучей красивых, но запакованных коробок. Можно было подходить и брать каждую. Но постепенно их количество неумолимо таяло.
Я выяснил, что художником мне не быть, потому что рисовать я клинически не умел. Даже раскрашивал отвратительно. Воевал с кисточками и карандашами. Меня предательски подводили акварельные краски.
Мне не суждено было стать поваром. Белый колпак не держался на голове, передник выглядел смешно, и у меня не было огромной груди, как у всех знакомых поварих. Да и вообще — все они были полными женщинами-хохотушками. Я не подходил ни под одно определение.
Мне не хотелось быть министром, потому что у папы в министерстве было мало компьютеров и скрипучие полы.
Программист отпал, когда выяснилось, что они должны не только играть в игры, но и делать ещё много чего: говорить на непонятном языке, знать математику и считать в уме. Это был удар прямиком в сердце.
Чем больше я рос, тем меньше становился выбор красочных коробок. Да и не такими уж красочными они теперь были.
В те времена я мерял каждый год неудавшимися попытками кем-то стать. Я подводил итоги перед каждым днём рождения, становясь на год старше. Размышлял, кем стать в году следующем.
С некоторых пор я меряю время не календарными сроками, а иными категориями — и буду впредь.
Часто бывает сложно сказать, что изменилось за год. Может, я знаю чуть больше, чем раньше. Умею что-то чуть лучше. Вероятно. Но так не хотелось бы измерять год в щелчках затвора камеры, в написанных строках, в выполненных заданиях и полученной зарплате!
Хочется измерять год в друзьях. До мурашек по коже — хочется. Измерять год в днях, прожитых вместе — до слёз хочется. Измерить год количеством родных и близких — хочется.
Измерять год надо бы — удачными попытками не сфальшивить. Удавшимися попытками стать человечнее.
Для меня прошёл ещё один год. Пора подводить итоги.

Range-2

Вспомнилась такая история...

спомнилась такая история.
Однажды под небольшим прибрежным городком Кача на восточном побережье Крыма поселился хмурый рыбак. Произошло это в середине 50-х.
Он занял небольшой домик так близко от берега, что во время шторма капли воды стучали в стёкла, купил у кого-то маленькую моторную лодочку и стал вести крайне уединённую жизнь. С соседями не общался. Выезжал куда-то редко. На стук в дверь отвечал ругательствами и высовывал в специально проделанное в двери отверстие дуло охотничьей двустволки. Стрелял в бродячих собак.
Хмурого рыбака предсказуемо не любили и опасались. Между собой звали — Хмурым.
Знали о Хмуром немного — что он приехал то ли из Москвы, то ли из Ленинграда, и к нему изредка приезжают военные на черных воронках. Ходили слухи, что он был «оттуда». Сведущие, которые находились сразу же, говорили, что раньше он любил расстреливать людей. Кроме этого он жевал табак. Табак, говорили, у него — отличный.
В общем, причин любить Хмурого как-то не находилось.
И вот в одно холодное осеннее утро, когда Хмурый по обыкновению рыбачил в море, он заметил в море девушку. Девушка тонула.
Хмурый втащил её в лодку, умело оказал первую помощь. Девушка очнулась. По её словам, она была полькой. Звали ее Касей. Жила в Бахчисарае с родителями. Месяц назад ей исполнилось восемнадцать. Этой ночью ее семью и еще каких-то других поляков ночью выгнали из домов, посадили в «воронки» и повезли куда-то.
Как оказалось — расстреливать. На ее глазах убили родителей. Убили, изнасиловав, незнакомую женщину. Касе же чудом удалось бежать, бросившись в море в своей тонкой ночнушке со скалистого утеса. Ей постреляли вслед, но погони не организовывали.
Хмурый уложил Касю на дно лодки, накрыл мешковиной и отвёз домой. Отогрел, накормил, вылечил ее тяжелый бронхит, заработанный той ночью.
Кася осталась жить с Хмурым. Разговаривал он с ней скупо, дома подолгу отсутствовал, уходя в море, но относился, как к дочери — наверно, с предельно свойственной ему любовью. Когда к нему приезжали на «воронках» люди в форме — прятал Касю в маленьком потайном подвальчике. А Кася привыкла к запаху его табака и к крайне вспыльчивому характеру.
Но вот один такой визит военных затянулся. Они сидели наверху, над Касей, и разговаривали. Иногда повышали голос. Кася услышала:
— Отдай ее, Максим. Сам понимаешь, так надо... Отдай, не усложняй... — говорил молодой парень в форме, стуча по деревянному столу пустым фужером из-под водки.
Хмурый в ответ качал головой и жевал табак.
Молодой сердился, ругался. Пару раз хватался за наган. Хмурый непреклонно жевал табак. На его жесткой бороде блестели капли водки.
Наконец гости удалились. Спустя час Хмурый выпустил Касю, посадил за стол, дал записку, написанную мелким быстрым почерком, какие-то документы. Рассказывал что-то. Объяснял. Кася мало что понимала, она смотрела на Хмурого испуганными глазами,  сквозь слезы — и со всем соглашалась. Между ними все так же стояли два фужера, лежали остатки закуски.
Потом Кася вышла из дому и исчезла.
А через час к дому снова подъехали «воронки». Оттуда высыпали люди. Они громко разговаривали. Кто-то смеялся. Возле берега показался патрульный катер. Резал утреннюю дымку ножом прожектора. Волны подбрасывали лодку Хмурого на причале вместе с сидящим в ней мужчиной. В руках того блестел наган.
Хмурый встал. Снял со стены охотничье ружье, сунул в рот кусок жевательного табака и медленно вышел наружу, прикрыв за собой дверь.

Кася не видела его с той самой ночи. Она добралась к человеку, указанному ей Хмурым. Ей сделали новые документы, вывезли из Крыма в вагоне с виноградом. На станциях проверяли все вагоны — кроме того, где сидела среди ящиков Кася.
Она приехала в Киев. Жила у милой семьи. Вышла замуж. Зажила в меру счастливо. Звали ее теперь — Света Хмурая. Фамилию эту она не меняла больше никогда в жизни.

Эту историю рассказал мне одним теплым крымским вечером мой «огоньковский» вожатый Валера. Именно тогда я узнал, что его фамилия — Хмурый.
А история — просто так. Вспомнилась.

Range-2

Шерлок Холмс считал, что человеческий мозг, как чердак...

ерлок Холмс считал, что человеческий мозг, как чердак, куда можно сложить только ограниченное количество информации. Поэтому он выбирал исключительно необходимые сведения.
Я всегда был убежден, что жизнь литературных героев легче участи реальных персонажей.
На тех же полках, где гениальный сыщик хранил знания из области криминалистики и способность мыслить логически, у меня, например, расположен сценарий новогоднего утренника «Золотые орешки» в детском саду.
Я играл ключевую роль Буратино. Спектакль держался на мне. Приходилось соответствовать.
Дома был сшит замечательный костюмчик, вырезан колпак и картонные стружки, изображавшие непослушную челку. Ансамбль завершал аутентичный нос, крепящийся пластырем. Папа Карло пришел бы в восторг, одним словом.
Фабула произведения состояла в том, что у Белочки злые Лиса Алиса и Кот Базилио украли золотые орешки. Преступление произошло как раз в канун Нового года, потому участь злодеев была предрешена. Злу надо бы уже изменить схему действий и перестать планировать преступления на канун всеобщих праздников. Особенно Нового года и Рождества. Хотя бы из здравых соображений, навеянных статистикой.
События развивались шаблонно. Я в образе Буратино хитроумно выманил у бандитов золотые орешки и поспешил вернуть их законному владельцу.
Под незатейливую тему главного героя, исполненной на пианино одной из воспитательниц, я пустился вприпрыжку по ковру вокруг елочки, изображая дальний путь. На третьем кругу, когда голова уже начинала предательски кружиться, бандиты спасительно застали меня из засады и набросили на меня какой-то плед, играющий роль сети, прекратив мучительный марафон. Рассказав всем присутствующим свой злодейский план, визави почему-то удалились. Наверно, отмечать победу.
Лежу под пледом. Слушаю. Сжимаю в руках грецкие орехи, покрашенные жёлтым. Ожидаю кульминации.
И она случается. Вызванный детьми по наущению воспитательниц, подле ёлочки с шумом возникает Дед Мороз. Садится на приготовленный стульчик и громогласно оглашает обыкновенную бессмысленную речь. Я жду нужного момента.
Речь затягивается, Дед Мороз входит в раж и начинает импровизировать. Лёжа под пледом, я начинаю безудержно потеть. Дышу невкусным ковром, поскольку лежать приходится в позе черепашки. У меня начинает отклеиваться нос. Вспоминая свои тогдашние ощущения, я особенно остро понимаю трагедию одиозного Майкла Джексона.
Дед Мороз нагло затягивает свое выступление. Судя по звукам, начинает общаться с залом.
Я чувствую, как начинает затекать нога. На глаза сползает задорная картонная чёлка. Лежу, стараюсь не шевелиться. В сердце уверенно растёт неприятие всеми любимого Дедушки.
Наконец, Дед Мороз удовлетворил самолюбие и вернулся к намеченной сюжетной канве. К чести сценаристов, дальнейший ход мне больше нигде не встречался.
Шаманы видят будущее в костре. Ведьмы — в котле. Предсказатели прорицают с помощью хрустального шара.
В нашем произведении Дед Мороз использовал для тех же целей музыкальную открытку.
Открыв ее, он прислушался к нестройным звукам и молвил протяжно:
— Слышал я, Буратино попал в беду!
Открытка не соврала, поскольку именно в этот момент я судорожно пытался приклеить окончательно отпавший нос.
— Друзья, давайте позовём его! — тут же непоследовательно заявляет Дед Мороз.
Дети радостно откликнулись на предложение и вместе с Дедом Морозом и воспитательницами принялись орать:
— Буратино, ты где?! Буратино, ты где?!
Это, собственно, и был пароль на мой выход из-под пледа, но гордость актёра не позволяла предстать перед зрителями в незаконченном образе. Пока публика вызывала меня наружу, я смог кое-как приладить нос на место. Запихал обратно в колпак стружечную челку.
— Буратино, ты где?! — надрывались все, недоумевая моему промедлению.
— Да вот же я! — рычу, озлобленный на весь мир, вырываясь из-под пледа.
Видимо, интонация моей реплики не совпала с отрепетированной. Шум мгновенно унялся.
Я огляделся по сторонам, щурясь от яркого света. Пригладил нос, чтобы он крепче держался. Отряхнул шортики. Прижал к себе орешки и направился к Деду Морозу.
Надо было заканчивать пьесу.

Range-2

На днях вместо того, чтобы работать, мы разговорились о дружбе...

а днях вместо того, чтобы работать, мы разговорились о дружбе. Разговор начался просто, как любой другой — с частностей, но совсем скоро перешел на новый уровень. Абстрагировался от личностей. Разросся до общечеловеческих масштабов.
Выяснилось очевидное: о друзьях у всех достаточно разные мнения. Даже спорить оказалось — не о чем. Зато было о чем — поговорить.
Способность к дружбе заложена в человеке с рождения. Так же, как к любви. Только пользуются люди этими способностями по-разному, в меру личностного развития. Обычные, в общем, вещи.
Настоящих друзей за всю жизнь у меня было немного.
В детском саду я серьезно дружил с Максимом. Скорее всего, из сугубо утилитарных соображений. Максим умел делать фигурки из бумаги, которые потом дарил. Он приносил из дому красивую большую машинку и давал ею играться. Плюс ко всему, он обладал даром убеждения, безотказно действовавшим на девочек — трижды он уговаривал их поднять юбку. Дважды лично для себя, однажды — вместе со мной.
Интересно, что с ним стало дальше.
Во дворе у меня был главный друг — Олег. Большую часть детства я провел с ним. За это время произошло столько всего, что даже все и не вспомнить. Можно было просто гулять во дворе. Можно было играть в трансформеров. Можно было ходить к Лешику домой и внимать запрещенным аудиозаписям, где взрослые дяди больше матерились, чем пели.
Можно было буквально все. Но по мере того, как мы взрослели, наши пути постепенно разошлись. Такое тоже бывает.
Иногда к нам в гости приходила подруга мамы с сыном Женей, старше меня на год. Тогда мы с ним закрывались в комнате и до самого вечера играли в трансформеров и конструктор «Лего», изобретая изощренные истории прямо на ходу, разыгрывая невообразимые сюжеты.
Женя всегда был серьезен и умен. Чем-то он напоминал Знайку из сказок Носова. Разве что без очков. Говорил умными словами. Изысканно формулировал предложения. Конструировал модели самолетов. В общем, делал вещи, мне недоступные.
Дома у Жени было тесно, зато в шкафу можно было найти огромную по моим меркам коллекцию автомобилей. Каждый раз, приходя к нему, я проводил в благоговейном изучении каждой машинки почти все отведенное время.
Два года назад Женя женился. Вроде, у них все хорошо.
Саша поражал меня неистребимой наивностью. Он был прост, как карандаш. Казалось, он верил во все, что щедро предъявляла ему природа. Верил в бога, в духов, в водяного, в огни на пруду. В то, что дед Степан убил Авденчиху лопатой и закопал в огороде под грушей. В то, что улыбчивый сосед, которого все звали Монахом — ведьмак.
Кстати, после того, как собака Монаха укусила меня за ногу, я тоже был склонен в это поверить. Со злости.
Общение с Сашей приносило непередаваемое удовольствие. Это было интересней, чем смотреть мультфильмы. Например, однажды я сказал, что люблю спать на спине. Саша глянул на меня испуганно и настороженно и переспросил:
— Как мертвяк?!
Он считал, что спать на спине — плохой знак.
Всегда перед тем, как зайти к нам в летнюю кухню, Саша бросал впереди себя найденную где-то кость, поясняя:
— Это чтобы барабашку отвлечь, а то прыгнет, в волосы вцепиться и заставит в пруду утопиться...
Замечательный был парень. Интересно, что с ним стало дальше.
Лешу, первого друга в сознательном понимании этого слова, я встретил в школе. Сперва он привлек мое внимание гигантским квадратным ранцем и пеналом, открывающимся по нажатию кнопки. Ранец напоминал черный ящик из «Поля Чудес», откуда доставали призы, только был красно-синим. Призы оттуда, к сожалению, не появлялись. Пенал был куда интересней — ни у кого такого не было. Видимо, поэтому очень скоро он пришел в негодность — производители просто не могли заложить в конструкцию столько нажиманий на кнопку.
Я уже не помню, как мы подружились. Скорее всего, это получилось потому, что он жил рядом со мной, и мы встречались на автобусной остановке, чтобы ехать в школу. Главное, что все школьное время мы были вместе. Это даже странно, учитывая, какие мы с ним разные.
Мы росли вместе, сидели за одной партой, являя наглядное пособие по единству противоречий, после школы пошли в один институт. Много чего случалось, много чего произошло. Люди не склонны искать легких путей в отношениях.
Совсем скоро Леша женится на девушке, с которой я встречался шесть лет. И, несмотря ни на что, случившееся в прошлом, мне бы очень хотелось, чтобы все у них было хорошо. Жизнь со временем изменяет краски, стирает и перерисовывает наброски, сюжеты воспринимаются иначе. Мои старые фотографии теперь совсем мне не нравятся, но это ведь не они стали другими. Это я — вырос.
Меняется палитра. Меняется холст. А люди... Люди остаются. И всё, должно быть, — к лучшему.
Остается нынешнее время. Когда-нибудь я непременно — напишу о всех. Время расставит акценты.
Я узнал многих замечательных людей. Их очень хочется называть — друзьями. Мне радостно, что они такие — есть.
Когда-нибудь, очень скоро мы встретимся: кто-то вернется издалека, кто-то придет просто так. К кому-то приеду я. С кем-то мы окажемся в одном поезде, едущем в одно и то же место. Пойдем гулять по одному городу. Заговорим об одном и том же.
Я увижу всех, кого хочу увидеть. Вспомню всех, кого просто не могу не вспомнить. Назову друзьями всех, кого очень хочу назвать.
Зачем еще течет время, если не для этого?

Range-2

Изначально мыслей остаться в истории у нас не было...

значально мыслей остаться в истории у нас не было. Нам просто захотелось оставить вечную память о приговоренной к смерти серой козе бабы Марии.
Решение старших забить одну из двух коз повергло Сашу и меня в траур. Серая коза была добрая. Она никогда не бодалась и всегда глядела на нас своими прямоугольными зрачками как-то тепло, мягко и нежно. Всегда разрешала себя гладить. Сама подставляла твёрдую голову. Сказочная мама семерых козлят должна была выглядеть именно так.
В противовес серой, белая коза обладала совершенно скверным характером. Бодалась с удовольствием. Угрожающе блеяла, когда к ней протягивали руку. Ощутимо кусалась. Изредка ей даже удавались подлые плевки. Глянешь на нее — она спокойно пасется неподалеку, травку щиплет. Отвлечешься — и внезапно на футболке расплывается плевок. А сама смотрит на тебя наивно.
У серой козы была только одна проблема — она давала мало молока. А ела ровно столько же, сколько и белая. Чем бабу Марию — раздражала. Белая же доилась помногу. Короче, была исключительно полезна. Как и многие с дурным характером. Видимо, это такое обеспечение природного иммунитета.
И вот баба Мария решила серую козу — забить. Несмотря на наши уговоры, дата казни была определена и отмене не подлежала. Мы ходили, как в воду опущенные. Бросали сочувственные взгляды на хлев. Кормили смертницу вкусными вещами.
В один из таких печальных дней Саше неожиданно пришла светлая идея.
— А давай попросим ее рога на память? — предложил он, поглаживая козу.
— А нам дадут? — усомнился я.
— Если маму попросить, то нет, конечно. А вот если у деда Володьки... Он сделает.
На этом и порешили.
Предполагалось, что мы получим по рогу, спрячем их и будем хранить вечно.
Наступил день казни. Приехал на скрипучем велосипеде слегка пьяный дед Володька. Нас отправили подальше.
На душе было тяжело. В игры не игралось. Спустя какое-то время приковылял дед Володька и вручил нам по рогу. На глаза предательски наворачивались слёзы.
Я отнес свою часть воспоминаний в укромное место, Саша завернул свою в какую-то газету и отправился домой. Атмосфера висела тягостная.
Следующее утро подкорректировало наши планы. Началось оно довольно динамично. Я направлялся к другу, но уже на полпути услышал душераздирающие крики и тяжелый шаркающий топот. Осторожно выглянув из-за угла хаты, я понял безнадежную диспозицию.
По двору, оглушающе шаркая тапками, тетя Лида гоняла Сашу, удирающего от нее со всех ног и самоотверженно орущего. Тетя Лида размахивала рогом, словно оружием, и грозила метнуть им в сына, если он не прекратит отступление. Саша на увещевания не реагировал, петляя, как раненый заяц.
Я почел за лучшее тихо ретироваться. Сашу я нашел позже в зарослях кукурузы — его обычном тайнике. Тети Лиды слышно не было.
— Мама швырнула рог в озеро, — печально сообщил Саша, почесывая локти. — Сказала, что если еще раз такое богохульство найдет, то выдерет мне из задницы шмат с ладонь размером...
Мы погрузились в печальные размышления. Один рог на двоих хранить было не с руки. Тем более обещания подобного рода тетя Лида обычно выполняла.
— Давай создадим капсулу времени, — решил тогда я и объяснил: — Возьмем коробку, положим туда рог и закопаем. Тогда серая коза останется в истории. Когда-нибудь капсулу найдут и узнают про нашу козу.
Это виделось нам оптимальным вариантом. Мы нашли какую-то коробку, положили туда рог, начали рыть возле речки ямку.
Вдруг Саша остановился и заявил, что тоже хотел бы в историю. Жажда славы поразила моего друга.
— Давай тоже что-то положим от себя в коробку. Тогда о нас будут помнить, — замял назревающий конфликт я.
— А что надо? — ожил Саша.
— Ну, что-то связанное с тобой, — предположил я неуверенно.
Саша метнулся домой и вернулся с флаконом одеколона «Москва». На дне плескалась мутная жидкость.
Поймав мой озадаченный взгляд, Саша пояснил:
— Я когда-то его понюхал, у меня все закружилось, и я головой о печку треснулся. С нее даже побелка осыпалась...
Признав этот факт достойным увековеченья, я положил флакон в коробку к рогу. Но теперь получалось, что только от меня в истории не останется ничего. А мне тоже — хотелось.
Тогда я пошел домой и принялся искать памятные предметы. Взгляд мой мгновенно упал на поблескивавшую на солнце железную ручку. Благодаря ней я убедился, что недаром советуют не совать что ни попадя в розетку. Однажды с присущим детям любопытством я сунул ее в розетку и познакомился с током лично. Кандидатур получше не нашлось.
Саша терпеливо меня ждал. Мы докопали яму. Наскребли на внутренней стороне коробки ручкой «Владик», «Саша» и «Серая коза» и с почестями погрузили коробку в землю. Усердно закопали и в приподнятом настроении отправились назад. У нас болели руки и горели глаза. В тот день мы совершили шаг в вечность.

Время от времени меня посещает мысль вернуться туда и попробовать найти нашу капсулу времени. А может — не стоит.
Пускай следующие поколения тоже о нас троих что-то узнают.

Range-2

У людей есть замечательная особенность...

 людей есть замечательная особенность — избирательность внимания. Если бы не она, страшно подумать, как мучительна была бы жизнь. Слишком многое пришлось бы брать во внимание. На слишком многое реагировать. Чересчур многое — переживать.
Чтобы спасти себя от этого, люди и придумали расстановку приоритетов и избирательное внимание.
Если идешь по улице, а в подворотне кого-то бьют, то лучше этого не заметить и пройти мимо. Отвлечься на что-то другое, более важное в этот момент — и не заметить.
Так работает избирательное внимание. Несчастные, лишенные этого дара эволюции, оказываются перед тяжелым выбором: помочь или пройти мимо. Оба чреваты неопределенными последствиями. Если пройдешь мимо — замучает совесть. Если вмешаешься — можешь получить сам. Со всех сторон неудобно. А можно ведь просто — не заметить. И всё.
Применение избирательного внимания универсально. Можно пройти мимо плачущего ребенка. Задумавшись, миновать нищего. Уткнувшись в телефон — инвалида. Лежащие на земле деньги замечают решительно все. Лежащего на земле человека заметить гораздо сложнее.
Пока ты не заметил плохого, его не существует. В противном случае придется как-то реагировать. Усложнять ситуацию.
Руководствуясь такими соображениями, я очень часто уходил из-под жизненного удара. Использовал возможности не замечать. Или находить более важные вещи.
Я очень хорошо помню первый раз, когда я видел, как папа плачет. Это случилось, когда умерла его мама. Он сидел в комнате с прадедушкой — ее папой, и рассказывал ему об этом. Так вот они сидели там и плакали.
А я пришел в тот момент с улицы. Был солнечный день. Лето. И хотя я бабушку тоже любил — постарался не замечать, как темно было в той комнате. Я вернулся обратно в солнечный день. У меня была тогда такая роскошь.
Когда умер прадедушка, меня не было на его похоронах. На тот момент меня занимали более важные вещи.
Я редко ходил на дни рождения бабушки. Всегда что-то мешало. Находилось что-то — более важное. Теперь я хожу всегда. На каждый праздник.
Используя избирательность внимания, я очень долго оберегал себя. Скорее всего — зря. Потому что синяки от ударов жизни в умеренных количествах полезны, как лекарство. Как вакцина. Чем дольше не замечаешь жизнь, чем дольше оберегаешь себя, тем сложнее будет потом. А «потом» — непременно наступит.
Избирательность невозможно искоренить. Это психологический рефлекс, механизм самосохранения. Но можно пробовать подчинить его себе. Делать какие-то попытки. Тренировать внимание.
Лошадей намеренно держать в загонах рядом с трассой, чтобы они привыкали к движению и не шарахались от автомобилей. Потому что в панике они могут убить не только себя.
Так же и внимание. Его стоит тренировать хотя бы потому, что когда-то могут не заметить — вас.

Я вот к чему. Вчера ночью умерла Нонна Мордюкова. Актриса, которую уверенной рукой вносили в многочисленные десятки лучших актрис современности. Которую называли символом народа.
Уже очень долгое время она страдала от болезни. И об этом не было известно ничего. Она давно не снималась, и все равно — до последнего ждала, когда ей предоставят возможность что-то сыграть. Не сыграла.
Масса людей знает, кто с кем спит в нынешней шоу-тусовке. С кем поругалась Собчак. Сколько пластических операций провели той или иной звезде. Что произошло в последнем выпуске Дома-2. И так далее.
О болезни Мордюковой знали единицы. Теперь все резко о ней вспомнят. Сделают про нее щемящие сердце программы. И тогда на время о ней вспомнят снова.
Это нормально. Это — неизбежная избирательность внимания. Держать всех в поле зрения невозможно. Приходится выбирать объекты по вкусу.
Старые кумиры уступают место новым. Они тихо сходят со сцены. Уходят за кулисы.
Грустно, что многим не предоставляют возможности хотя бы выйти на свой последний поклон.