Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Range-2

В жизни у меня было довольно много разочарований...

 жиз­ни у ме­ня бы­ло до­воль­но мно­го разо­ча­ро­ва­ний. Как пра­ви­ло, разо­ча­ро­ва­ний мной. Это, ока­зы­ва­ет­ся, очень прос­то. Де­лать ни­че­го не на­до. Ско­рее да­же — на­обо­рот.
За все школь­ное вре­мя са­мым боль­шим разо­ча­ро­ва­ни­ем я стал, на­вер­но, для учи­те­ля изоб­ра­зи­тель­но­го ис­кус­ст­ва.
Алек­сан­др Иго­ре­вич был лыс, но­сил оч­ки и го­во­рил с ин­тел­ли­гент­ным ак­цен­том, раз­бав­ляя речь нев­ра­зу­ми­тель­ной час­ти­цей «ге-це». По­взрос­лев, я рас­смот­рел в «ге-це» — «как го­во­рит­ся». Ми­лое про­фес­сор­ское сло­во-па­ра­зит.
Алек­сан­др Иго­ре­вич пы­тал­ся при­об­щить нас к ис­кус­ст­ву. Де­мон­ст­ри­ро­вал слай­ды с ше­дев­ра­ми, рас­ска­зы­вал об из­вест­ных ху­дож­ни­ках. Опи­сы­вал эпо­хи. За­кла­ды­вал ос­но­вы ху­до­жест­вен­но­го об­ра­зо­ва­ния.
Мы разо­шлись в язы­ках вос­при­я­тия. По­ка дру­гие тру­до­лю­би­во ри­со­ва­ли, я за­ни­мал­ся, чем при­дет­ся. При­хо­ди­лось раз­ным.
Пе­да­гог чест­но про­бо­вал до­сту­чать­ся до мо­е­го со­зна­ния. По­сред­ни­ка­ми в от­но­ше­ни­ях слу­жи­ли двой­ки, ко­то­рые он ста­вил, ка­за­лось, мне од­но­му. Од­наж­ды в част­ной бе­се­де пос­ле уро­ка Алек­сан­др Иго­ре­вич, рас­смат­ри­вая ри­сун­ки в мо­ем аль­бо­ме, спро­сил:
— Вы, прав­да, так не лю­би­те ис­кус­ст­во?
— Не люб­лю, — чест­но при­знал­ся я.
— Но, по­зволь­те, по­че­му? Это же важ­ная часть, ге-це, раз­ви­тия лич­нос­ти...
— По-мо­е­му, это лиш­нее, — го­во­рю и сле­жу за тем, как мель­ка­ет из­на­си­ло­ван­ная мо­им ка­ран­да­шом бу­ма­га. — Ни­че­го в этом та­ко­го нет.
— Вы счи­та­е­те? — Алек­сан­др Иго­ре­вич ус­та­ло гля­нул на ме­ня че­рез тол­с­тые оч­ки, вер­нул аль­бом и ска­зал: — Ну, хо­ро­шо. На­вер­но, вы пра­вы...
И по­ста­вил мне за чет­верть «не ат­тес­то­ван».
Мы рас­ста­лись с ним, так друг дру­га и не по­няв. По­нял его я го­раз­до поз­же. Впро­чем, ри­со­вать я все рав­но не умею.
С Аней я встре­чал­ся боль­ше двух ме­ся­цев. Мы ча­са­ми го­во­ри­ли по те­ле­фо­ну. Гу­ля­ли по го­ро­ду. Я да­рил ей ка­кие-то на­ив­ные по­дар­ки. Но за все это вре­мя мы друг дру­га — не ка­са­лись. Мы встре­ча­лись — как друзья. И мне ка­за­лось, что ни­че­го осо­бен­но­го в этом нет. Бо­лее то­го, я да­же об это не ду­мал.
И вот од­наж­ды она го­во­рит мне:
— Слу­шай, у мо­ей под­ру­ги ско­ро бу­дет день рож­де­ния. Да­вай пой­дем? Толь­ко у ме­ня есть прось­ба: мож­но я ска­жу, что ты мой па­рень?
И я ей ни­че­го не от­ве­тил. Мне не­че­го ей бы­ло от­ве­тить. Я по­нял, что что-то не так. Ощу­тил не­лов­кость. Мо­жет быть, мне да­же ста­ло страш­но. И как-то не­за­мет­но мы рас­ста­лись. Прос­то пе­ре­ста­ли об­щать­ся.
— Не оши­ба­ет­ся тот, кто ни­че­го не де­ла­ет, — ска­зал как-то я ей.
— Оправ­да­ние для сла­ба­ков, — от­ве­ти­ла она.
И я сно­ва не смог ей от­ве­тить. Мне сно­ва от­ве­тить бы­ло — не­че­го. Оправ­ды­вать­ся лег­ко толь­ко пе­ред зер­ка­лом. Ког­да при­хо­дит­ся оправ­ды­вать­ся пе­ред людь­ми — зна­чит уже позд­но.
В даль­ней­шем я то­же оши­бал­ся до­ста­точ­но, что­бы об этом со­жа­леть.
Спус­тя мно­гие го­ды от­но­ше­ний, я ма­ло чем мог гор­дить­ся, если по­раз­мыс­лить. Мы слов­но го­во­ри­ли на раз­ных язы­ках, вре­мя от вре­ме­ни сни­схо­дя до ком­про­мис­сов. Я ис­кал внут­рен­ние оправ­да­ния сво­им по­ступ­кам и поч­ти всег­да на­хо­дил, хо­тя те­перь по­ни­маю, что за­ни­мал­ся ерун­дой. Я толь­ко де­лал од­ну ошиб­ку за дру­гой.
Это бы­ло яв­но лиш­нее. Прос­то, что­бы по­нять это, по­на­до­би­лось вре­мя.
— Ска­жи, ты не жа­ле­ешь о том, что слу­чи­лось? — спро­си­ла ме­ня пос­ле рас­ста­ва­ния од­на де­вуш­ка.
Я ни­ког­да не жа­лею о том, что сде­лал. Прос­то иног­да мне ка­жет­ся, что я со­вер­шил глу­пость. Что-то сде­лал не­пра­виль­но. Что мож­но бы­ло по­сту­пить ина­че.
Я этим не гор­жусь. Во­все нет. Не­на­ви­жу разо­ча­ро­вы­вать лю­дей. Слов­но их об­ма­ны­ваю.
И все рав­но всег­да де­лаю то, что хо­чу, а не то, что сле­ду­ет со­глас­но ка­ким-то мо­раль­ным ус­та­вам. На­вер­ное, так про­ще. В край­нем слу­чае, всег­да мож­но ви­нить се­бя. Бо­же, как это об­лег­ча­ет жизнь!

Range-2

Если бы меня попросили...




сли бы меня попросили назвать нечто простое и в то же время непонятное — в первую очередь я бы представил себе Андрея. Потом бы уже следовали число pi, космос, отрастающий хвост у ящериц и другие не менее загадочные, но с детства знакомые вещи.
Мы познакомились в первый же день восьмого класса. Поскольку вместе в таком составе мы собрались впервые, нас рассадили случайным образом, и начался классный час. Классный час мне всегда нравился. Это, считай, и не урок вовсе. Сидишь, слушаешь, по сторонам глядишь.
Случай распорядился так, что с Андреем мы оказались рядом. Он был короткострижен, носат и исключительно шумен. Все время смеялся. Говорил какие-то милые глупости. Сидя на месте, пребывал в постоянном движении. Одним словом, делал ровно все то, чего я до того не делал никогда.
Кроме Андрея, я из первого дня в новом составе не запомнил ничего.
Не помню, как мы подружились. Наверно, этому были какие-то причины. Не исключено, что наша дружба прошла какие-то стадии. Я помню только то, что мы подружились. Это произошло как-то предельно легко и просто. Словно в книге перелистали сразу несколько глав.
В Андрее всё вообще было как-то — просто. Он запросто начинал разговоры с кем бы то ни было. Совершал поступки без внешних признаков размышлений. Его реакции были прямолинейны и объяснимы. Но притом всегда казалось, что что-то за всем этим есть, что-то невидимое до определённого момента. Что-то — чего не может не быть.
Мы вместе ходили из школы домой. По утрам Андрей заходил за мной, чтобы идти в школу. Иногда он приходил, пока я еще спал. Моих родителей он начал называть «дядей Андреем» и «тетей Ларисой» сразу же, по-моему.
Мы приходили в школу за час до уроков, гуляли по пустынным коридорам и разговаривали. Темы были разные. Как правило, я разъяснял Андрею глубинные принципы жизни и человеческих взаимоотношений. Рисовал на подоконнике пальцем реки, стекающиеся в одну. Пытался разобраться в его запутанных сердечных делах. Мы вместе искали первую любовь. Вместе ошибались. Вместе переживали приятные и трудные моменты.
Я отыгрывал роль саркастичного, ироничного, рассудительного друга. Андрей представлял собой открытого, наивного, веселого и милого добряка. Что-то вроде Чендлера и Джои из «Друзей».
Шло время, мы росли. Компании стекались и растекались. Изменялись ориентиры и приоритеты. Но оставалось тихое ощущение, что Андрей постоянно был где-то — рядом, на одной территории. В пределах общего пространства.
И когда мне действительно понадобилась помощь, оказалось, что он и правда — рядом. А чувство, что кто-то всегда есть рядом, — не сравнится ни с чем.
Наверно, в том, что моя жизнь раз и навсегда изменилась к лучшему — есть значительная доля его заслуги. Да нет, точно есть.
Мы с ним продолжаем взрослеть, идя достаточно разными путями. И я думаю, это даже хорошо, ведь, вновь встретившись на каком-то этапе пути, мы можем обменяться важными сведеньями. Описать друг другу дорогу.
Я так и не понял Андрея до конца. Вроде бы, времени предостаточно, но все же остаётся что-то невыясненное, ненайденное, недопонятое. Должно быть, что-то ещё неоткрыто. Недовысказанно. И я продолжаю это искать. То самое «что-то» — которого не может не быть. Почему-то я в это верю.
Всё слишком просто, чтобы быть предельно понятным.
Может быть, он сам еще себя до конца — не понял?
Потому если бы меня попросили назвать нечто простое и в то же время непонятное — я бы представил себе Андрея. Сидящего у меня на кухне за чашкой чая или кофе, смеющегося и несущего какую-то веселую незначительную чепуху. А я, как когда-то в школьных коридорах, слушаю и украдкой пытаюсь разглядеть в его глазах то «что-то», которое всё время ускользает и ускользает.

Range-2

Учиться я не любил никогда...



читься я не любил никогда. И вообще уходить из дому в какое-то воспитательное госучреждение — не любил.
Каждое утро перед детским садиком было для меня мучительным. На время процедуры одевания мне часто ставили пластинку «Летучий корабль». Она была короткой и от момента начала приготовлений до выхода успевала закончиться. С тех пор не могу равнодушно ее слушать.
Первый раз, когда родители оставили меня в детсаду на полный день, в памяти приравнивался к трагедии. Меня пытались успокоить, говоря, что подушки на кроватях стоят, как красивые белые кораблики, и мне понравится там спать. Конечно, я плевал на эту красоту. Дневной сон в детсаду еще месяц был для меня ужасным стрессом.
Впрочем, когда я пошел в школу, оказалось, что детсад был вполне терпимым местом.
В школе мне тоже не понравилось. Надо было сидеть за партами, что-то учить, отвечать. Делать задания и слушаться. Излишне заметить, что мультики и игрушки в школе отсутствовали. Зато в избытке присутствовали ограничения.
Короче, мне не понравилось в школе с первых дней. Я с отвращением реагировал на выдуманных героев их книжек и фильмов, мечтающих пойти в школу. Был уверен, что это школьная пропаганда, и в жизни такие желания у детей встречаться не могут. Книжные пионеры, восхваляющие школу, первыми раскололи мою доселе монолитную веру в коммунистический строй. Нормальные люди такого бы не делали, думал я. Значит, что-то в коммунизме не так. Что-то неправильно.
Дни, когда удавалось остаться дома, приравнивались к празднику. Можно было ничего не делать, проводить время в свое удовольствие, читать, смотреть телевизор. Больничный на неделю рассматривался как победа над несправедливостью. На две — пах триумфом. Каждый раз, когда врач сообщал, что не может пока что меня выписать, мир расцветал и кружился вокруг меня развеселой каруселью. Если бы школьной медсестре выписывали небольшую премию за каждый мой приход к ней с какими-то болями, то я бы обеспечил ее до старости.
Чем ближе был конец школы, тем больше росла во мне уверенность, что дальше будет еще хуже. Институт казался преддверием ада. За мрачными воротами мерещилась работа.
В реальности институт оказался куда проще школы. Здесь каждый отвечал сам за себя. Можно было влегкую пропускать пары. Не надо было посещать врачей, не надо было искать предлогов.
Подводные камни тоже имелись. Учиться все-таки приходилось. Но с высоты новых возможностей школа виделась в невыгодном свете. Проигрывала по многим пунктам. Почти по всем, исключая полную университетскую обезличеность. В школе все знали всех. В институте новые люди встречались практически каждый день.
И, конечно же, чем ближе был выпуск, тем больше казалось, что по сравнению с работой, институт — замечательное место. Я предчувствовал каторгу.
Теперь я так же свысока смотрю на институт. И так же думаю, что на работе гораздо лучше, чем там.
Что-то во взрослой жизни есть такое, что сложно объяснить в старых категориях. Как-то иначе воспринимаются проблемы. Иначе смотришь на вещи.
Будущее больше не вызывает оторопи, когда о нем думаешь. Будущее теперь — это череда следующих дней. Завтра, послезавтра и потом — они есть и все они хороши. Ты проснешься с любимым человеком. Встретишься с ним вечером. Поужинаешь. Поговоришь. Заснешь.
Теперь это не называется «рутина». Это жизнь. И она мне нравится.
Уже не начинаешь нервно смеяться, думая о своей семье. Не считаешь, что не хочешь никогда иметь детей. Те, кто рос вместе с тобой — женятся и рожают детей. Оказывается, это случается на самом деле, не только в фильмах. И с тобой тоже когда-то случится.
Будущее теперь состоит из череды следующих дней, каждый из которых важен. Больше нет домашних заданий на завтра. Нет экзаменов.
Мы выполняем задания, заданные нами же себе, и выбор их — безграничен.
Единственный экзамен — на право считаться человеком. На право — существовать.
И отвечаем теперь — перед собой.
Все вроде бы просто и — гораздо сложнее.
Когда я натягивал колготы под «Летучий корабль», то уже ждал вечера, когда вернусь домой. И теперь, выходя из дому — тоже его жду.
Но что-то изменилось. Что-то чувствуется иначе.
Разве что неделю я до сих пор представляю страницей школьного дневника.

  • Current Music
    Regina Spektor - Better
  • Tags
Range-2

Функция с выколотой точкой



У человека есть отвратительная особенность — помнить. Как, впрочем, и не менее отвратительная — забывать. Почему-то чаще всего из этих двух особенностей срабатывает наименее уместная в данном конкретном случае.
Год вышел насыщенным воспоминаниями.
Сперва была Рига. Город булочных и ломбардов. Мощеные мостовые Старого города и пронзительный холод. Холод, в который так приятно отогревать свои руки в чьих-то любимых руках. Электрички и голуби, утки и музеи, вафли и горячий чай в кофейне напротив собора.
Это не хочется забывать, хотя иногда кажется — надо бы. Но я помню. И все, что было до этого — тоже не забуду.
Весной я плакал на одной из скамеек бульвара Лихачева. Рядом сидел Игорь и, с непривычки неловко обнимая меня, говорил:
— Не надо, все наладится. Все у тебя будет хорошо...
Мимо ходили люди, ездили машины, а на рукаве моего пальто висел длинный белый кошачий волос. И хотя тогда я Игорю не верил — он был прав.
За это я Игорю благодарен. И этого не забуду.
Как не забуду то, как мы гуляли вокруг школы с Андреем, разговаривая про что-то. Он приехал, как только я ему написал. До этого мы почти не общались четыре года. Но важно не быть «вообще», а быть — «вовремя».
Мы ходили кругами и говорили про что-то, как раньше. Когда-то гораздо раньше, когда и слова-то столько не значили. Пили втроем с Галиной Ивановной чай с коньяком в уютном классе украинского языка и литературы. Я смотрел на Андрея, и казалось — ничего не изменилось с тех пор, как он заходил за мной в восемь часов утра перед школой. Но многое — все-таки изменилось. В первую очередь — мы сами.
Во вторую — все остальное.
Все то, что Андрей для меня сделал, я тоже — не забуду.
Ведь именно он познакомил меня с Тусей, правда, сам не осознавая значения этого поступка. Именно он говорил:
— Веста — хорошая, умная, добрая девочка. Но ты будь с ней осторожен... — и грозил пальцем.
А я его не послушал. И оказался прав.
Я ни за что не забуду это лето. В нем действительно было всего вдоволь.
Море, неработающий кондиционер в сорокаградусную жару и день рождения Андрея, собравшего под десяток малознакомых людей из разных стран. Случайную встречу с Настей впервые после выпускного в школе, и то, как мы с Андреем прокалывали у нее уши, промывая их водкой из отельного бара. Даже то, как нас с Андреем принимали за геев — я тоже не забуду.
Хотя иногда — хотелось бы, наверно.
Совершенно определенно не забуду этот август. Как мы с Тусей сидели в кофейне, отмеряя время по уходу последнего метро. В первый день этот промежуток равнялся трем часам, а во второй — шести. И на удивление — нам было о чем говорить. Туся укутывалась в плед и пила кофе, а я сидел напротив и удивлялся, какая она замечательная. Прошло почти пять месяцев, а я все еще этому удивляюсь.
Я все это запомню.
Навсегда, на всю жизнь запомню ее взгляд, когда она узнала про смерть своего папы. Взгляд — как вещь. Совершенно отдельная от тела и самостоятельная.
Я его не забуду — никогда.
Не забуду все, что было после. События и люди смешались в один беспредельно длинный рассказ, от которого, вроде бы, и хочется оторваться, и невозможно себя заставить. Почти все у меня было — впервые, вновь, неожиданно. Во всем приходилось поступать практически наощупь. Почти вслепую.
Но у меня был ориентир — Туся. Все свои поступки и мысли я сверял по ней и уже не смогу поступать иначе впредь. Я сверял себя по ней, стараясь не сфальшивить. Она оказалась для этого самым надежным камертоном.
Запомню всех, с кем тогда меня свела судьба. Милые, отзывчивые и добрые люди — возникали отовсюду, чтобы помочь. Они оказались теплыми и приятными.
Подобное овеществленное чувство уюта я ощущал в детстве от горячей ванны.
Я сидел с ними на проводах в каминной дома у Туси и слушал. Они — пели. Выпевая из себя боль. Физическое ощущение боли нависало, как плотный абажур, но все — пели. Туся с мамой и бабушкой, Крюковы, Варданяны, Яковлева, Саша Гордеев, разрывающий себя и гитару на куски, Игорь Погорелый, фотограф Канторович, рокер Кривуля, — такие разные, они пели. Вместе.
Там я услышал, как правильно петь песню «Луч солнца золотого».
Создатели «По следам бременских музыкантов» просто не знали, для чего на самом деле эта песня нужна.
Ее надо петь именно — так. И провожать людей тоже надо — так.
Всего этого я никогда не забуду. И забывать — не хочу.
Человеческая память избирательна. Чудовищно избирательна. С ее избирательностью может поспорить только ее же жестокость. Память угодливо хранит то, что хочется выбросить, не замечая того, что, казалось бы, хотелось бы сохранить.
Любимое всеми подведение итогов перед новым годом — мелочь. Новогодняя обязанность, как елка , «Советское» и «Ирония судьбы...».
Самые главные итоги — это то, что сохранила память. Безотносительно к годам. Подумайте, что именно вы помните. Это и есть — ваши итоги.
В математике есть такое понятие — функция с выколотой точкой. График функции, опускаясь до нуля, не проваливается в отрицательные значения, а отражается от оси абсцисс и вновь уходит вверх, не меняя знак.
Год 2007 для меня описывается такой функцией. Когда кажется, что все ужасно — это всего лишь ноль. Всего лишь ноль, никак не минус.
Счастья вам.
  • Current Music
    Луч Солнца Золотого
  • Tags
Range-2

Хотел много написать...


Я хотел столько всего написать, что лучше вообще ничего не буду.
Это одна из распространенных жж-болезней, ее разновидностями можно считать «написал жутко много и стер» и «написал очень много умного, но закрыл под замок для себя, все равно не поймете».
Другим симптомом есть то, что после написания подобного все равно следует какой-то текст, иногда — значительного объема. Получается, такие фразы всего лишь используются для вступления в тех случаях, когда не знаешь, с чего начать. Когда же текста уже с абзац, то можно писать о чем угодно.
Давайте я просто скажу две вещи, местами повторившись, но куда без этого. Обещаю коротко.
1. Надо быть собой всегда и при любых условиях. Иначе нельзя. Пускай нас любят такими, какими мы есть. Пускай нас такими понимают, принимают и оценивают. Это просто. Хотите, почитайте, я уже писал об этом и растягивать самоповтор не буду. Это дань вчерашнему дню.
2. Я понял, почему полупьяный директор школы на выпускном, сочувственно глядя на меня, предупреждал:
— Смотри, ты только не спейся...
(Здесь надо заметить, что в школе я проходил под грифом Творческой личности — но это так, сноска для понимания.)
Осознание этого момента стало ярче, когда я понял, что Сергей Довлатов умер от сердечной недостаточности. Всего в 49 лет.
Он много пил.
Я прочел две его книги запоем и только в конце понял, что он уже — умер. Приблизительно так же поступил Высоцкий. Видимо, в процессе злоупотребления ни один, ни второй не думали о своих читателях/поклонниках; о том, что им еще — писать и писать, а они — вон как безответственно.
Я нисколько не осуждаю. Почему они должны были кого-то принимать в расчет, поступая так, как считали нужным?
Жаль просто. Ведь действительно — писать и писать еще. И это только два примера...
В меру умственных ассоциативных способностей директор, возможно, и провел тогда свою печальную параллель. Помню, от него разило коньяком и в глазах застыла затаенная скорбь.
Опасное все-таки это дело... Я о творчестве.

 
Range-2

(no subject)

Страшенно шкода, коли немає не те що нації, а країни -- саме територіальне утворення...

***

Безумно жаль, когда нет не то что нации, а страны -- одно территориальное образование...
Range-2

(no subject)

Главная проблема японских школ - это выматывающие экзамены, каждый из которых занимает несколько часов упорного труда и гораздо больше времени в процессе подготовки к нему. Время от времени они становятся причиной самоубийств школьников.