Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Range-2

Сперва я считал самой опасной профессию милиционера...

перва я считал самой опасной профессию милиционера. В первую очередь потому, что она грозила возможностью провалиться в полынью, как в серии открыток «Мы с Джеком». Спасая мальчика, милиционер в полынью провалился, но героическая собака Джек его вытащила.
После этой истории я очень полынью боялся. С уважением поглядывал на милиционера на улице. Размышлял, судьба ли ему провалиться в полынью. Это мнилось неотъемлемым риском, полагающимся вместе с портупеей, свистком и фуражкой.
Но вскоре я понял, что есть куда более опасная работа — детский врач. Пускай даже провалиться в полынью у него риск невелик.
Случай, поменявший мое отношение к врачам, произошел в детском саду.
К нам с осмотром приехал врач. Расположился в медпункте. Установил очередность для групп.
Наша очередь неумолимо приближалась. Атмосфера сгущалась, некоторые плакали, кое-кто — боролся. Антон, например, пробрался в спальню и спрятался под кроватью. Правда, его маневр провалился, и он был со скандалом извлечен на свет. Антон ревел и цеплялся за холодную ножку кровати, словно его вели на расстрел. Из этой неравной схватки победителями предсказуемо вышли превосходящие силы противника в лице нянечки и воспитательницы.
Наконец, нас отвели к медпункту и рассадили на скамеечках перед входом. Мы сидели перед закрытыми дверями и боялись. Ходили слухи, что врач не простой, а стоматолог. Соответственно — сверлит и рвет зубы, заглядывает в рот и всячески бесчинствует.
Говорили, даже кресло стоматологическое привез. Это нагромождение металла всегда вызывало дрожь. Я до сих пор считаю, что тогдашние стоматологические кресла в предыдущей жизни стреляли и ездили по бездорожью. В детском же уме кресло приобретало еще более угрожающие черты, чем те, которыми оно и так обладало в реальности.
Редкий свет пробивался сквозь стекло двери. Тягостное ожидание затягивалось. В очереди кто-то хныкал. Я ловил последние впечатления ускользающей от меня недолгой жизни.
— Я знаю, как врача бороть, — внезапно услышал я шепот. Рядом со мной сидел Максим. В его глазах горел огонь. — Мне друг рассказал.
— Как? — спрашиваю.
— Когда он к тебе в рот полезет, его за палец укусить надо. Они этого боятся.
— Да ну? — я недоверчиво покосился на дверь. Оттуда доносился звон медицинского инструмента.
— Да. Прямо за палец его — хвать! Со всей силы, — уверенно подтвердил Максим, болтая ногами.
Я прикинул возможности. Предприятие было рискованным, но для крайнего случая сгодилось бы. Словно подтверждая мои мысли, из-за двери донесся душераздирающий плач. Все вздрогнули. Максим с удвоенной энергией заболтал ногами.
Открылась дверь. Медсестра вывела Антона — он ревел и упирался. Выглядел, словно пленник после пыток. Всколоченные волосы, мокрое красное лицо. Незажившая со вчерашней прогулки, разбитая коленка. Кажется, у него даже была оторвана пуговка на рубашке. В общем, вид внушительный.
На скамейках начали хныкать в его поддержку. Воспитательница и медсестра бросились успокаивать публику.
— Видишь? — прошептал Максим. — А если бы он знал секрет...
Я согласился.
Следующей пошла тихая девочка Катя. Постояла перед дверью, отряхнула сарафанчик — и пропала внутри.
Антона увели. Издалека доносились раскаты его рева. Настроение было гнетущее.
— Знаю я их, — сурово продолжал клеймить врачей Максим. — Посадят на кресло, полезут в рот, начнут железками жужжать. Знаешь, как это больно? А ты их — хвать! Хвать! И всё. Папа мне говорит, что смелым надо быть.
Отворилась дверь. Катя вышла, стала перед дверью, подумала немного и сначала неуверенно, а потом в полную силу заревела. Воспитательница бросилась ее успокаивать.
Я терялся в догадках, что же происходит там внутри.
Максим мрачно наблюдал за мизансценой. Катя плакала, размазывая слёзы руками и вытирая их о сарафанчик.
— Ей-богу — укушу! — твердо шепнул мне Максим, соскочил со скамейки и вошёл в медпункт.
Я ожидал развязки. Через несколько минут изнутри раздался крик. Кричал доктор. Воспитательница всполошилась, метнулась внутрь — и через миг оттуда появился Максим. Его в два уха отчитывали медсестра и воспитательница, но он словно не слышал. Его глаза лучились, он источал мерный свет. Выглядел гордо, как герой. На лице играла загадочная улыбка. Даже паровозик на костюмчике казался преисполненным достоинства.
Он подмигнул мне и удалился, сопровождаемый нянечкой. Было слышно, как его всю дорогу ругают.
Я был следующим. Врач оказался молодым парнем. Он не без опаски глянул на меня и осторожно подсадил на кресло. Оно было холодным и жестким.
— Ну-с, приступим, — сказал врач и взял какой-то инструмент. — Кусаться не будешь?
— Не знаю еще, — честно ответил я.
— Ясно. Попробуй воздержаться, пожалуйста.
— Если больно не будет, — уточнил я. — Потому что я сам не хочу.
Врач улыбнулся. Я тоже улыбался ему в ответ.
Больно не было. И даже страшно совсем не было. И кресло не пугало.
Я сочувствовал этому врачу. Его работа оказалась, по моим прикидкам, самой опасной. Ведь полынья не знает слабости милиционера. А я уязвимое место доктора — знаю.
С сожалением глядя на молодого парня, я старался не доставлять ему неприятностей.
Потому что с большой силой приходит большая ответственность.

Range-2

Санитары танцпола


Масштабом клубные секьюрити напоминают древнегреческих титанов.
Фейс-контроль отбирает у них столько физических и психологических сил, что в их глазах, если присмотреться, можно заметить затаенную грусть и тяжелую печать непомерной ответственности. Процесс недопуска внутрь -- туда, откуда доносится громкая музыка, словно составленная из ударов по височной доле головного мозга, и где сотни людей проходят свой индивидуальный катарсис в отрывистых и рассеянных, как автоматная очередь, стробоскопических лучах – это всегда процесс, состоящий из душевных переживаний, психологической оценки и тонкого расчета. Выборочный подход здесь, конечно же, неуместен. Как смех на похоронах.
Секьюрити – это организм клуба. Они как пищевод принимают вовнутрь новых посетителей, как почки фильтруют их и как прямая кишка – выводят.
Эти клубные сфинксы обладают неограниченной властью: медленно и неумолимо поднимается шлагбаум бугристой руки – и ты отлучен от рая. И никаких загадок, в них слишком много текста. Все самое значимое делается молча.
То тут, то там в толпе тел заметны их высеченные из гранита бесстрастные, как сейф, лица: шаровидные скулы, подбородок, упирающийся в грудь, внимательные и смышленые глаза в глубоких бойницах, крепкая плита лба. Они неподвижны, им чужда спешка, но жернова их разума упрямо перемалывают информацию. Ничто и никто не скроется от внимания санитаров танцпола. Они незаметно присутствуют везде, словно вирусы.
Они созданы природой, чтобы уравновешивать. На мощных колонах ног этих скромных  тружеников держится вся клубная жизнь планеты.

Range-2

Болезнь роста




Когда-то все было иначе. Не лучше и не хуже. Просто иначе.
Разглядывая старые фотографии замечаешь: когдатошние места, куда уже не вернешься; знакомые люди, которых уже не увидишь; былая жизнь, в которой все было именно так - иначе. И тогда трудно было предположить, что оно все станет - прошлым.
Когда человек растет, его мир растет вместе с ним: начиная от размера в ночной горшок под кроватью с высокими стенками, до... До того момента, когда мир снова начинает сужаться. Это происходит неизбежно, как разочарования или растущая популярность русского "Камеди Клаба", где артисты соревнуются, кто смешней скажет что-то матом.
И вот так неизбежно мир то расширяется, то сужается. Кажется, будто он дышит. Вместе с тобой, вместо тебя. Иногда кажется, что можно всю жизнь идти вперед, и не встретить знакомых мест или лиц, а иногда разогнешься - и упираешься в потолок, двинешь рукой и попадешь в окно. И нигде нет пирожка с надписью "Съеш меня". Наверно, таким путем большинство и приходит к бутылке с надписью "Выпей меня". Правда, Алиса?..
Зачем нужны эти старые фотографии, зачем нужны вещи, с которыми невозможно расстаться, зачем нужны старые тетрадки и дневнички, если не для того, чтобы понять, что именно сейчас происходит с твоим миром? Расширяется он или сужается? И что тебе делать: прыгать или пригибаться?.. Мы сами расставляем эти вежки, иногда сами их сбиваем, подчас - случайно, походя. Это такая болезнь - болезнь роста...
Я из многого вырос. Я вырос из старых игрушек, из мечты стать волшебником в стране говорящих машинок. Вырос из своей старой одежды. Вырос из своего двора - многие ушли, некоторые умерли, кто-то стал другим. Я вырос из боязни детского сада и пластинок. Вырос из нелюбви к школе. Вырос из кроссовок на босу ногу и челочки набок. Вырос из волнистых попугайчиков в роли домашних любимцев. Вырос из уверенности, что все будет хорошо просто потому, что будет - теперь я знаю, что надо самому стараться, чтобы так случилось. Я вырос из чтения под одеялом с фонариком и из выливания борща в унитаз, когда его не хотелось есть. Я вырос из желания быть понятым всеми - легче самому всех понимать. Я вырос из боязни метро. Я вырос из любви к принятию ванны в воскресенье и, черт возьми, я вырос из любви к конфетам "Коровка"...
Я из многого вырос. Вот только из людей не вырастают. Знаете, из людей - вырасти нельзя. И из себя - не вырастешь, как ни старайся...
Пока на улице идет дождь, в отличие от моей кошки, спящей, уткнувшись носом в мышку и мешающей мне писать -- мне не спится. И, наверно, я не просто так пишу этот пост. Наверное, я ставлю еще одну вежку. Делаю еще одну зарубку, чтобы убедиться, насколько я вырос и насколько - все-таки нет.


Music of the Day: Damien Rice - Accidental Babies (4.6 mb)

  • Current Music
    Secret Garden - Sigma
  • Tags
Range-2

(no subject)

Наступні два тижні мене не шукайте. Буду лікувати стрес морем. Так що, хто кудись їде - добре відпочити, а хто залишається - не втрачати надії.)

***

Следующие две недели меня не ищите. Буду лечить стресс морем. Так что, кто куда-то едет - хорошо отдохнуть, а кто остается - не терять надежды.)