Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Range-2

Про шерстяные колготы


амая первая любовь пришла ко мне не в том месте и не в то время. Предельно стереотипно.
Я заметил ее не сразу. Мы долго друг друга не замечали. А потом как-то внезапно — заметили.
Это произошло, во время строительства крепости из кубиков: я возводил центральную башню, а Антон и Антон окружали ее стенами. Точнее, делали вид. На самом деле они дрались. Прикрывшись от воспитательницы недостроенной моей каланчой, они стучали друг по дружке деревянными кубиками, размером с хороший кирпич.
Из-за них я долго верил, что для людей с одинаковыми именами драка — естественное состояние. Антон и Антон дрались всегда. Они всегда были вместе — и всегда дрались. Кроме друг друга они не дрались больше ни с кем. Когда воспитатели пытались их разделить, они ревели так, что остальные дети начинали плакать вместе с ними. Едва воссоединившись — снова дрались. Это было такое подобие странной семьи.
Познакомились они соответствующе. Антон швырнул в Антона тапком. Не знаю, почему. Сидел себе, сосредоточено водил машинку. Потом задумчиво стащил тапок — и швырнул. Антон молча снял свою сандальку и в ответ метнул в обидчика. После драки они не расставались.
Однажды во время обеда Антон взял тарелку супа, привстал и вылил на голову Антона, сидевшего рядом. Антон всегда ел быстрее, потому из боеприпасов у него осталась только тарелка и ложка. И он бы ими воспользовался, не подоспей нянечка и воспитательница.
Они вообще всегда все делали — молча. Дрались, играли, ели, гуляли. Говорили лишь изредка. Как правило, когда что-то просили. Должно быть, считали окружающий мир недостойным их речи.
И вот пока они вновь дрались, я — увидел ее. Девочка со светло-светлыми кудрявыми волосами сидела на ковре и смотрела на меня сквозь стекла огромных очков. И в этом ее взгляде я прочел нечто манящее, обессиливающее, загадочное. В нем было немое обещание чудес.
Я отбросил в сторону бесполезный теперь кубик и пошел к ней.
— Привет, — просто сказал я, сев рядом.
— Привет, — ответила девочка, убрав непослушную челку. — Будешь со мной играть?
Если бы все истории любви начинались так просто!
Ее звали Аня Евтушенко. Это все, что я о ней знал с начала и до конца наших отношений, но тогда меня это не заботило.
Мы играли вместе: то моей машинкой, то ее медведем. Медведь был печален и угрюм — он нес отпечаток тяжелой судьбы советских игрушек. Машинка была импортная, блестящая, у нее поворачивался руль — я ей гордился.
Мы разговаривали о чем-то. Понятия не имею — о чем.
Делали совместные пасочки из песка. Я лепил, Аня носила воду в зеленом ведерке. Пасочки у нас получались самые лучшие.
Когда Аня поправляла вечно сползавшие толстые шерстяные колготки — у меня замирало сердце. Девушки знают, как незаметно манипулировать мужчинами, в любом возрасте. Скорее всего, эти знания передаются им генетически.
Когда мы ели, то обменивались многозначительными взглядами через три стола. Во время тихого часа Аня украдкой приходила ко мне, и мы смотрели в окно вместе. Я благословлял судьбу, даровавшую мне кровать у окна.
Все это время я был твердо уверен, что женюсь на Ане. Строил далекоидущие планы совместной жизни. Планировал, как мы будем делиться нашими игрушками. Каждый раз, когда мой взгляд падал на собрание сочинений Евтушенко на книжной полке, думал, какой талантливый у Ани дедушка.
Жизнь смеется над нашими планами. Однажды Аня сказала, что родители забирают ее из сада. И они действительно — забрали. Я был разбит. Два дня ни с кем не играл. Уверял себя, что храню верность моей ушедшей любви. Готовился вырасти и найти ее во что бы то ни стало.
Постепенно рана зажила. Оказалось, пасочки можно делать и с другими детьми. На худой конец — самому. Разбитое сердце не убило меня, а сделало сильнее. Я мужал. Перестал бояться медкабинета. Меня назначили Горбачевым. Я принялся читать детям вслух.
Времена текли и менялись. Разве что угрюмый медведь печально сидел на полке. Одиноко блестел пуговичными глазами.
Range-2

Владимир Николаевич


У нас во дворе я занимал почетную и ответственную должность. Я был заместителем коменданта дома. К выполнению этих обязанностей я приступил в возрасте пяти лет.
Можно сказать, что должность эту я получил по блату. Блат был мощнейшим и заключался в двух фактах:
1) мне повезло родиться в один день с Иосифом Виссарионовичем Сталиным, и
2) коменданта дома звали — Владимир Николаевич Утругашвили.
Хотя на самом деле звали его иначе. Как-то очень по-грузински.
Владимир Николаевич был ортодоксальным грузином. На его крепчайшее грузинство никак не влияла длительная жизнь в Киеве. За сорок восемь лет, проведенных в Киеве до нашего с ним знакомства, Владимир Николаевич не потерял ни ноты из потрясающего и непередаваемого акцента — подчас настолько непередаваемого, что понять его было решительно невозможно. Его неизменная кепка-аэродром задевала дверной проем, когда он приходил собирать плату за квартиру. Усы топорщились. Шуршал военный плащ-дождевик.
Летом Владимир Николаевич носил китель. Гордому сыну далекого грузинского народа не хватало разве что трубки. Даже знаменитый прищур присутствовал.
Меня он выделил из детской массы за мой день рождения. Плохой человек не родится в такой день, думал он. Тем более, моя уже ставшая профессиональной серьезность его приятно поражала. Ее я отточил, работая Горбачевым в детском садике.
Владимир Николаевич называл меня своим заместителем, вменяя в обязанности слежение за порядком изнутри детского социума, охрана газонов от посягательств и служение сдерживающим фактором дворового разрушения. Короче говоря, в течение дня я работал Горбачевым, а в свободное время — агентом внутренней разведки. Надо признаться, агента из меня не вышло. Но начальник этого не знал. Он слепо верил в мою дату рождения.
— Вот этот Алэг, он нэхороший малчик. Шэбутньой, по газонам бэгаит. Ты за ним смотри, ти же мой замэстител, — инструктировал меня шеф, шевеля жесткими усами. Из тени кепки хитро светил фирменный прищур.
Не могу сказать, что жизнь двойного агента проста. Но я старался.
На самом деле Владимир Николаевич не был плохим или вредным. Он был совершенно обычным управленческим дедушкой — ворчливым, но не противным.
Я рос, но всегда оставался заместителем коменданта нашего дома. Пока Владимир Николаевич не ушел со своей должности. Он устал. У него умерла жена. За ним автоматически сместили и меня.
Владимир Николаевич остался один. Ходил в магазин с авоськой. По-прежнему носил военный плащ-дождевик и кепку-аэродром. И усы тоже по-прежнему топорщились — только уже по-стариковски.
А потом он перестал меня узнавать. И на мои приветствия при встрече он удивленно поднимает глаза. И они — уже без прищура.
Позавчера я увидел его на улице. Он искал в мусорной урне пустые бутылки.
Да, жизнь меняется. Но, знаете, я так и останусь его заместителем.
Ведь дата моего рождения — не изменилась.
Range-2

"Огонек" и все-все-все. / Часть 1. Заходи к нам в "Огонек"!


Из всех радостей, что мне приготовила жизнь к этому моменту, самую концентрированную порцию она выдала летом 1999 года.
Летом 1999 года я узнал о существовании лагеря «Огонек». Этим же летом он с адским гостеприимством распахнул передо мной кованные ворота с не до конца срезанными серпом и молотом. Вместе нам предстояло провести три недели.
Для того, чтобы оценить масштабность места, куда я попал, мне хватило одного дня. Когда приговоренный к смерти узник видит перед собой электрический стул, для него все так же однозначно.
Лагерь «Огонек» принадлежал Службе безопасности Украины. По этому поводу вожатыми в этом славном месте были большей частью молодые спецназовцы, отправленные страной на летний отдых. Страна, очевидно, рассудила, что так они выполнят два полезных дела одновременно — совместят собственный отдых с воспитание подрастающего поколений. В какой-то мере замысел удался — жизнь для меня открылась с новой, невиданной ранее стороны.
Наш с «Огоньком» изощренный симбиоз дополнялся заграничными гостями. Именно в этом году праздновал юбилей завод-гигант в сокрытом географическим мраком Нижнем Тагиле. По этому поводу дети работников завода бесплатно направлялись на море. Местом их дислокации на удивление прозорливо был избран, конечно же, «Огонек».
Лагерь наводнили разновозрастные парни со стальным взглядом и резкими манерами. Они ходили по лагерным тропинкам мультипликационной походкой Волка из «Ну, погоди!». Обогащали словарь собеседников въедливыми, как ржавчина, и уместными, как насморк, выражениями. От их слов веяло суровым горным ветром. За щеками упорно двигались металлические шары желваков. У них у всех были клички и ни у кого — волосы длиннее пяти миллиметров. Такое чувство, что волосы по привычке дальше не росли уже сами.
Девушек оттуда было мало, они держались стайками и на все предложения отвечали стереотипно: «Ты че, выдро, попух?!» Сказанное с нажимом это выражение означало крайнюю степень осуждения. Сказанное мягко, с ласковым ударением на «выдро» — кокетство. Они всегда жевали жвачку и душились одними духами. Запах духов опережал появление хозяек на безошибочные десять секунд.
Разговоры между тагильцами стоили того, чтобы на них водить зрителей за деньги. Часто непосвященные мы понимали исключительно общечеловеческие части речи: предлоги, частицы и союзы. Существительные, прилагательные и глаголы кодировались насмерть. Дешифровать послание становилось невозможным. Мы присутствовали при их общении, как на местном киносеансе в стране третьего мира.
На отдаленной площадке, увитой диким виноградом, существовал кочевой торговец — татарин Мусса. Мусса был хитер, но добр. Будучи монополистом на закрытой территории лагеря, он взвинчивал цены на товары первой необходимости — еду и воду — но при этом часто нас втайне от вожатых подкармливал — дарил шоколадные батончики. Он жил в фургончике и пел печальные татарские песни по вечерам. К концу нашей смены мы знали о нем и его семье почти все. У Муссы было девять детей и три жены в разных концах бывшего Союза. Он кочевал между ними в течение года. Естественно, ни одна не догадывалась о существовании остальных. Татарин Мусса только и умел, что эти три вещи: торговать, делать детей и петь печальные татарские песни. Его фургончик мы любили за сходство с фургончиком Дядюшки Фокуса-Покуса из мультика о Фунтике. Сходство, впрочем, обманчивое — внутри все было обклеено старыми выцветшими плакатами с обнаженными девушками. Когда мы приходили к нему, Мусса стыдливо прятал от нас дефицитные порножурналы. Когда мы указывали на несоответствие его жизни мусульманским ценностям, Мусса отрезал:
— Аллах не запрещает трах...
Это была его жизненная максима.
Мусса знал, где торговать. В «Огоньке» еда приобретала статус твердой валюты. Есть было нечего. Стандартный набор пищи в столовой поражал скудностью. Судя по ее количеству и качеству, на нас тестировали абсолютное оздоровление организма.
Мы использовали каждый шанс добраться до пищи. Деньги ушли исключительно на еду в первую же неделю. Назначенные дежурные по кухне тайно выносили куски мяса и вареный картофель. Стать дежурным по кухне было несказанной удачей. С обедов и ужинов выносился в карманах весь хлеб — мы создавали Хлебный фонд третьей палаты. Фонд хранился в тумбочке. Хлеб выдавался пайками. Бывало, его крали.
Иногда приходили посылки с Большой земли. Родственники слали еду. В таких случаях мы пировали всю ночь. Честно делились со всеми. Лишения сплотили нас вне зависимости от национальности и интеллекта.
В последнюю неделю мне повезло заболеть. Мы с Максом в приступе отчаяния наелись дикого винограда. В тот же вечер меня поразил ужасный стоматит. С температурой под 39 я лежал в изоляторе и чувствовал себя ужасно пополам с облегчением. Не было утренних зарядок. Не было ночной физкультуры. Не было ничего — был только сон и еда.
Эти две вещи можно было получить в «Огоньке» только в лечебном изоляторе.
Range-2

Хотел много написать...


Я хотел столько всего написать, что лучше вообще ничего не буду.
Это одна из распространенных жж-болезней, ее разновидностями можно считать «написал жутко много и стер» и «написал очень много умного, но закрыл под замок для себя, все равно не поймете».
Другим симптомом есть то, что после написания подобного все равно следует какой-то текст, иногда — значительного объема. Получается, такие фразы всего лишь используются для вступления в тех случаях, когда не знаешь, с чего начать. Когда же текста уже с абзац, то можно писать о чем угодно.
Давайте я просто скажу две вещи, местами повторившись, но куда без этого. Обещаю коротко.
1. Надо быть собой всегда и при любых условиях. Иначе нельзя. Пускай нас любят такими, какими мы есть. Пускай нас такими понимают, принимают и оценивают. Это просто. Хотите, почитайте, я уже писал об этом и растягивать самоповтор не буду. Это дань вчерашнему дню.
2. Я понял, почему полупьяный директор школы на выпускном, сочувственно глядя на меня, предупреждал:
— Смотри, ты только не спейся...
(Здесь надо заметить, что в школе я проходил под грифом Творческой личности — но это так, сноска для понимания.)
Осознание этого момента стало ярче, когда я понял, что Сергей Довлатов умер от сердечной недостаточности. Всего в 49 лет.
Он много пил.
Я прочел две его книги запоем и только в конце понял, что он уже — умер. Приблизительно так же поступил Высоцкий. Видимо, в процессе злоупотребления ни один, ни второй не думали о своих читателях/поклонниках; о том, что им еще — писать и писать, а они — вон как безответственно.
Я нисколько не осуждаю. Почему они должны были кого-то принимать в расчет, поступая так, как считали нужным?
Жаль просто. Ведь действительно — писать и писать еще. И это только два примера...
В меру умственных ассоциативных способностей директор, возможно, и провел тогда свою печальную параллель. Помню, от него разило коньяком и в глазах застыла затаенная скорбь.
Опасное все-таки это дело... Я о творчестве.

 
Range-2

Про первое





Свою первую сигарету я выкурил в Болгарии в 2001 году. Вторую и последнюю -- в парке Славы.
Первый бокал вина я выпил ночью на балконе отеля в Ла Валетте на Мальте, глядя, как мерцают огоньки в бухте. Но я не люблю вина.
Первый раз меня обманули - по-настоящему обманули - когда мне было 8. И это было действительно неприятно. Неправда, что если привыкать ко лжи с детства, потом будет не так неприятно.
Я обманул впервые -- в 7. И стыд от собственной лжи с возрастом не уменьшается. Скорее, возрастает.
Про секс впервые я узнал в 10. Он пришел ко мне сперва рисунками в книжке, где контурами были обозначены мужчина и женщина друг на друге, а все неясные подробности были разъяснены друзьями во дворе. Приблизительно в то же время я впервые столкнулся со средним пальцем. Оказалось, определенный смысл имеет не только большой палец, а и другие.
Про то, что люди умирают, я узнал в 5. Про то, что умирают близкие - в 6. Я не люблю кладбища, не могу там находиться, но тем не менее я прекрасно помню маленькую низкую ограду и черную плиту с высечеными датами и лицами на Байковом. И деревянную скамеечку, сиденье которой открывалось, и там лежали ведерко и лопатка. Я их очень не любил. А еще я помню, что на плите было оставленно много пустого места. О его назначении я узнал в 11.
Моей "нулевой" любовью была Аня Евтушенко в детском саде. Я прекрасно помню ее имя и то, что она была светловолосой с большими очками. Позже ее из детсада забрали. Моя первая влюбленность случилась в 14, когда я был на Мальте. По странному стечению обстоятельств ее тоже звали Аня. Моя первая любовь пришла ко мне в 15 лет. И я думаю, это навсегда.
То, что бывают жертвы, на которые приятно идти, я узнал недавно, когда мне было 20 лет. Бывают жертвы, приятные и сладкие, как сахарная пудра. А сахарная пудра не бывает горькой. Когда тебе приятно идти на жертвы -- они и не жертвы уже. Ведь они для любимой. Тогда же я понял, что можно практически все. Практически.


Music of the Day:Shakira feat. Carlos Santana - Illegal (3.7mb)




 
Range-2

(no subject)






Знаете, показателем места человека в обществе, где он находится, может служить количество поздравлений с праздником. Сколько раз нашли нужным тебя поздравить, настолько крепко ты связан с этой земной жизнью. Я могу сказать это и без LJ-тестов.
Встречая Новый год я был счастлив. Счастью были две причины: я был счастлив, что старый год закончился, и был счастлив, что могу встретить новый с теми, кто меня в тот момент окружал.
И знаете, тогда я отчетливо уяснил, что простая смена календаря, разница в минуту между этим годом и тем не излечит всех ран, не вернет утраченное, не изменит жизнь к лучшему одним-единственным щелчком стрелок при переходе в саму что ни есть нулевую позицию на циферблате.  Это очень просто понять, выйдя после поздравлений и застолий в двор и взглянув на звезды -- они ни капельки не изменились; почувствовав ветер -- он дует все так же; взглянув на людей -- они остались прежними.
И все же -- я счастлив.
Потому что каждое новое утро -- это повод что-то начать сначала, на что-то взлянуть иначе. Это еще один шаг дальше от того, к чему не хочется возврaщаться. Каждое новое появление солнца над горизонтом -- это повод жить снова.
Мы сами в силах справиться со всем. До тех пор, пока рядом с нами есть дорогие нам человечки, пока есть с кем поговорить и кого послушать, пока  просто -- есть с кем.
С Новым годом вас, и с новым утром. Они обязательно наступают рано или поздно.   

  • Current Music
    Secret Garden - Canzona
  • Tags
Range-2

Мой двор

Когда будущее неясно, а настоящее - довольно серо, само по себе вспоминается прошлое. Может, если постараться вспомнить что-то хорошее, плохое уйдет, поняв, что ему здесь не место?
Именно поэтому я пытаюсь вспомнить то время, когда все было куда проще. И сейчас я вспоминаю Collapse )
  • Current Music
    Anouk - Searching
Range-2

(no subject)

Я просто устал... Нет, я устал не просто - я устал ужасающе.
Сколько можно говорить о том, что "вот таков мир, не будь ребенком, смирись..."? Да что за глупости! Разве это мир такой? А, может, это мы такие?...
Я смертельно устал. Я чувствую, как внутри растет из маленькой точки черная дыра, засасывающая в себя все мои ощущения. Мне до смерти надоело слышать отовсюду одни и те же фразы "смирись с этим" и "ничего не изменить". Потому что так думают те, кому безразлично.
Мир прекрасен, в нем столько чудес, столько добра, радости, счастья - стоит только не давить это тяжелым сапогом, замечать, пролетая мимо на высоте собственных проблем... Людям даны чувства, каждому человеку дана доброта, сердце, в конце концов!.. Каждый может найти в себе силы хоть на капельку изменить мир своими собственными поступками... каждый...
Но нет. Мы живем в мире одноразовых людей. Людей на один раз, на один взгляд - пустых, серых, безликих, ненужных. Нам нет дела друг до друга. Мы просто делим с ними одну планету, вот и все. Ничего больше. Мы формируем замкнутые мирки, каждый для себя, стараясь не пустить в них ничего лишнего, только то, что нам нужно. Мы живем от друзей к друзьям, от знакомых к знакомым, от места к месту: помогаем - друзьям, улыбаемся - друзьям, заботимся - о близких... Между этими точками нам неуютно, неловко, подчас противно. Ведь тогда нас окружают, обступают, обволакивают серые чужие люди - не люди даже, а масса - живая, но пустая, как кулек без конфет... Эта масса галдит, толкается, плохо пахнет, ругается... Да?
Разве?
Но ведь каждый из этой массы - тоже человек, человек со своими проблемами, жизнью, друзьями... Вон тот любит вечером сидеть на балконе и смотреть на звезды в старый папин бинокль, залепленный по кругу скотчем... Вон тот живет от субботы к субботе, потому что тогда он ездит через весь город провести день со своим шестилетним сыном, который живет с матерью после развода... Вон та, когда смеется, прикрывает рот ладошкой и весело жмурит глаза... Вон та бабушка перед приездом внуков надевает красный передник в клеточку, становится за плиту и печет прекрасные пироги, а коричневая кошка трется ей об ноги, и бабушка притворно ругает ее, улыбаясь на самом деле... Вон тот дедушка уже восемь лет живет совсем один, видя детей только на фотографиях и даже не зная, что у него уже есть внук; он каждый день ходит в парк напротив дома и читает там газету, начиная с середины, а потом кормит голубей крошками из кармана, и каждый раз, когда он говорит им "гули-гули", то его усы щекочут нос, и он смешно чихает; и каждый вечер, сидя при тусклом свете старой лампы, он рассматривает фотоальбом, переворачивая страницы сухими пальцами, и прикасаясь к фотографиям, шепчет имена людей из прошлого, которых ему уже никогда не увидеть - любимой жены, брата, лучших друзей, сына и дочери; и когда он закрывает эти страницы, то каждый раз думает о том, что скоро умрет, и никто его не похоронит, никто о нем не вспомнит, даже голуби, которых он каждый день кормит; и тогда он плачет, а слезы капают с глаз, протекают по морщинкам и пропадают в бороде, как роса дрожа на волосах, и никто не видит, что он плачет...

Я устал жить среди чужих людей. Я Не хочу жить среди массы. Не хочу жить от дверей до дверей, от лица до лица. Я хочу жить в мире, где люди всегда помнят, что они люди, и вокруг них - тоже люди. И всем иногда необходимо сочувствие, доброта, помощь... хотя бы просто улыбка...
Я смертельно устал от безразличия. Потому как только безразличие рождает безликую массу.
Я устал от злобы, от холода, от бессилия.
Я просто устал...