Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Range-2

Как-то сложно складываются у меня отношения с мужчинами...

ак-то слож­но скла­ды­ва­ют­ся у ме­ня от­но­ше­ния с муж­чи­на­ми. Я знаю, это кот ме­ня сгла­зил. У нас с ним со­вмест­ная жизнь по­лу­чи­лась кон­фликт­ной, на­пол­нен­ной про­ти­во­ре­чи­я­ми и вза­им­ным не­по­ни­ма­ни­ем.
По пас­пор­ту ко­та зва­ли Ти­хон. Он был по­ло­са­то-се­рый, а на лбу бук­ва «М» — как эм­бле­ма су­пер­ге­роя. Или «Ма­зе­рат­ти». Хо­тя ку­да ему. Он ведь оте­чест­вен­ный. Мно­гог­ран­ный и не­по­нят­ный, как Ро­ди­на.

Со­жи­тельст­во­ва­ли мы тя­же­ло, поч­ти как семья в раз­во­де на об­щей жил­пло­ща­ди. И все по ме­ло­чам, вро­де.

Вот хо­дит днем по квар­ти­ре кот, ла­па­ми две­ри от­кры­ва­ет на раз — что в од­ну, что в дру­гую сто­ро­ну. По-хо­зяй­ски так. А ночью — как от­ни­ма­ет­ся у не­го. Сто­ит и орет, про­тяж­но, на­до­ед­ли­во. Тре­бу­ет отво­рить вра­та. Встаю с по­сте­ли, за­спан­ный, го­лый, хо­лод­но, бре­ду к две­ри, от­кры­ваю — си­дит, го­ло­ву на­бок скло­нил, изу­ча­ет ме­ня в по­лу­мра­ке с глу­бо­ким на­уч­ным ин­те­ре­сом. За­кры­ва­ешь дверь — сно­ва орет. Яв­но же — из­де­ва­ет­ся.

Или ле­жит кот на ди­ва­не и смот­рит на ме­ня стран­но. С под­во­хом взгляд та­кой, ис­под­лобья. Че­го на­до, спра­ши­ваю у не­го. Не отве­ча­ет — и ле­жит так наг­ло, враз­ва­лоч­ку. Как с та­ким в дра­ку не ввя­зать­ся?
Ну, или вы­су­ну я но­гу из-под оде­я­ла — сра­зу чет­кий удар по паль­цам. Вска­ки­ваю — пус­то, нет ни­ко­го. За­гля­ды­ваю под оде­я­ло, а от­ту­да толь­ко гла­за блес­тят на рас­сто­я­нии «моя вы­тя­ну­тая ру­ка+1».

Дра­лись мы с ним мно­го. Я с по­зи­ции гру­бой си­лы, кот — пар­ти­зан­ски­ми ме­то­да­ми. Ему во­об­ще про­ще — он в та­поч­ки га­дить умел и под дверью. Ночью на ко­вер шерс­тя­ные ко­моч­ки вы­хар­ки­вал, слов­но про­ти­во­тан­ко­вые ежи рас­став­лял. У ме­ня в этом пла­не так­ти­чес­кие воз­мож­нос­ти го­раз­до бед­нее бы­ли. При­хо­ди­лось ком­пен­си­ро­вать че­ло­ве­чес­ки­ми ре­сур­са­ми. Спо­соб­ностью взять за шкир­ку, на­при­мер.
Кот тог­да со­про­тив­ле­ние пре­кра­щал, рас­слаб­лял­ся и гля­дел на ме­ня пре­зри­тель­но. Да­же сни­схо­ди­тель­но. Вро­де бы со­чувст­во­вал мо­им бу­ду­щим не­из­беж­ным не­счасть­ям. В спо­кой­ном со­сто­я­нии мо­би­ли­зо­вал ор­га­низм на от­пор вра­гу.

Но од­наж­ды лет­ним днем кот, оче­вид­но, чувст­вуя, что со­пер­ник креп­нет, со­вер­шил так­ти­чес­кое от­ступ­ле­ние че­рез фор­точ­ку ба­буш­ки­но­го до­ма. А я как раз в отъ­ез­де был. Не успел пе­ре­хва­тить. Так ис­то­ри­чес­ки по­бе­ди­те­ля и не вы­яв­ле­но. Хо­тя две па­ры та­по­чек вы­бро­сить при­шлось.

Тог­да, долж­но быть, и сгла­зил. С кош­ка­ми как-то лег­че.
Range-2

Переехали. Купили холодильник...

е­ре­еха­ли. Ку­пи­ли хо­ло­диль­ник. Прак­ти­чес­ки усы­но­ви­ли ко­та.
Са­мос­то­я­тель­ная жизнь на­ча­лась не­за­мет­но и буд­нич­но. Мы прос­то со­бра­ли ве­щи, снес­ли их в ма­ши­ну и по­еха­ли. Все про­изо­шло со­всем не так, как в по­след­ней се­рии «Дру­зей».
Но все рав­но оста­ет­ся ощу­ще­ние, что со­сто­я­лось что-то важ­ное. И сра­зу ка­ким-то взрос­лым се­бя чувст­ву­ешь, от­вет­ст­вен­ным, воз­му­жав­шим. Вот ты уже жи­вешь от­дель­но. Еду по­ку­па­ешь и го­то­вишь. Му­сор вы­но­сишь — со­вер­шен­но са­мос­то­я­тель­но. Ухо­дя, дверь за­кры­ва­ешь как-то лю­бов­но, неж­но. Тру­сы раз­бра­сы­ва­ешь не там, где их не уви­дят, а где — на­обо­рот. Да­же ще­ти­на вро­де бы быст­рее рас­ти на­ча­ла.
Каж­дый по-сво­е­му пе­ре­жи­ва­ет этот вто­рой пе­ре­ход­ной воз­раст. Я на­чал мыть по­су­ду и пы­ле­со­сить пол.
Ка­жет­ся, слов­но толь­ко сей­час я на­чал жить в го­ро­де. Ут­ром в мет­ро кто-то не­пре­мен­но до­ве­ри­тель­но на­гру­бит. Ин­тим­но под­толк­нет лок­тем. Жиз­не­ра­дост­но ода­рит ка­ким-то не­ор­ди­нар­ным за­па­хом.
Ве­че­ром лю­ди мед­лен­но рас­те­ка­ют­ся по ла­би­рин­там дво­ров спаль­ных мик­ро­рай­о­нов. Бе­га­ют со­ба­ки и де­ти. Из-под ке­пок на ска­мей­ках у подъ­ез­дов го­рят ма­яч­ки си­га­рет. Вос­тор­жен­ный го­лос ре­бен­ка во дво­ре услуж­ли­во под­хва­ты­ва­ет­ся эхом и зву­чит, зву­чит, зву­чит...
Квар­ти­ра да­же пос­ле ре­мон­та хра­нит ар­те­фак­ты про­шед­шей эпо­хи. Ста­рые фо­то­гра­фии ка­ких-то мо­их не­опре­де­лен­ных пред­ков. Гли­ня­ные свис­туль­ки. Не­сколь­ко ки­ло­грамм пу­го­виц, за­го­тов­лен­ных, оче­вид­но, еще во вре­ме­на хо­лод­ной вой­ны на слу­чай ядер­но­го уда­ра, что­бы бы­ло что про­ти­во­пос­та­вить Аме­ри­ке. Ко­сые сте­ны и двер­ные про­емы — не­тро­ну­тое вре­ме­нем на­сле­дие раз­вяз­ных и уда­лых стро­и­те­лей. Стен­ной шкаф, за­пол­нен­ный ут­варью раз­но­об­раз­но­го пред­на­зна­че­ния, сре­ди ко­то­рой яр­ко вы­де­ля­ют­ся три креп­ких мя­со­руб­ки — его раз­би­рать по­ка что ру­ка не под­ни­ма­ет­ся. Эти за­по­вед­ные зем­ли тре­бу­ют ак­ку­рат­но­го под­хо­да. Ве­ро­ят­но, там мож­но отыс­кать ку­хон­ные ре­лик­вии дав­но ушед­ших ци­ви­ли­за­ций.
И сре­ди все­го это­го раз­но­об­ра­зия на­шлась од­на кни­жеч­ка: об­лож­ка из тон­ко­го де­ре­ва об­тя­ну­та вы­су­шен­ны­ми за­ла­ки­ро­ван­ны­ми листь­я­ми, пе­ре­вя­за­на ве­рев­кой, внут­ри — мно­го-мно­го пу­с­тых жел­то­ва­тых лис­тов из пе­ре­ра­бо­тан­ной бу­ма­ги. А на пер­вой стра­ни­це ка­ран­да­шом на­пи­сан­ное кем-то по­же­ла­ние ко­му-то — в том смыс­ле, что жизнь лис­та­ет стра­ни­цы кни­ги, ко­то­рую за­пол­ня­ем мы. И эти стра­ни­цы нуж­но за­пол­нить тем, за что не бу­дет стыд­но.
Это единст­вен­ный тро­ну­тый лист в книж­ке.
Range-2

Воспитанием в нас эстетического вкуса...

оспитанием в нас эстетического вкуса в детском саду занимался художник Семен Израилевич. Он был немолод, длинноволос и редко брился. На каждом занятии от него веяло искусством и, как позже выяснилось, чуть-чуть алкоголем.
Занимался с нами Семен Израилевич ответственно. На каждом занятии давал задание что-то рисовать. Причем всегда сопровождал его незамысловатыми стишками. Очень хорошо запомнились строки про котенка: «Котенок маленький, незахудаленький...» После чего все рисовали котенка.
Рисование в сферу моих интересов в ту пору не входило. Мое понимание искусства ограничивалось раскрашиванием динозавров в детской книжке-раскраске «Древние животные нашего мира». Я раскрашивал их широкими движениями, позволяя границам рисунков не сдерживать размаха моего творчества. Чаще всего динозавры приобретали яркие радужные цвета. Во все стороны из них разлетались острые лучи света. Древнейшие сверкали невообразимой расцветкой на унылых черно-белых доисторических пейзажах.
Тонкой артистичной натуре Семена Израилевича такое отношение к искусству было чуждо. Он мог рисовать грушу час. Я на одного динозавра тратил минуты две. Переносил подобное отношение и на груши и котят Семена Израилевича. Чаще всего моих котят и груши было сложно различить.
На этой почве у нас с учителем возник конфликт. Он упрямо старался воспитать во мне чувство прекрасного. Я отрицал любое его влияние и плодил бесформенные объекты, в которых при должном воображении можно было узнать всё: от сердца до ядерного взрыва. Техника создания основывалась все на тех же широких мазках, натренированных на динозаврах.
Всех остальных детей Семен Израилевич любил. Он гордо ходил по рядам, изучал старательные наброски груш и котят, почесывал щетину. Иногда брал карандаш и что-то правил. Приближаясь ко мне, он запускал руки в волосы и с глубоким вздохом проходил мимо, даже не заглядывая в листок.
В конце обучения нам было дано задание нарисовать за неделю Винни-Пуха. Это было что-то вроде дипломного проекта. За его исполнение я сел вечером последнего дня. Через десять минут встал с чувством выполненного долга. Мне казалось, я создал шедевр. Винни-Пух глядел на меня, как живой.
На следующий день Семен Израилевич проводил смотр Винни-Пухов. В каждом, самом невзрачном рисунке он находил приятные моменты. Когда дело дошло до моего — художник тихо взвыл. Мой медвежонок возвещал крах его лучших устремлений.
Рисунки всех детей Семен Израилевич оценил условной пятеркой. Мне поставил двойку.
С тех пор оценки я не любил. Всячески их избегал.
Но по мере взросления я понял, что критика для человека — необходима. И хотя своим самым главным критиком остаюсь я сам, к чужому мнению стараюсь прислушиваться всегда.
Не понимаю тех, кто критики не приемлет. Заявляя свои права на свободное мнение, мы автоматически должны принимать равные права всех остальных на точно то же.
Выставляя свои работы — мы соглашаемся на их обсуждение. В противном случае вешайте фотоснимки дома, пишите в стол, хвалите себя сами.
Для меня Интернет стал тем местом, где можно услышать мнение, отличное от тех, кто знает меня лично. Определить разброс понимания. Вынести созданное на публичное обсуждение.
Без этих естественных, хотя и сложных, вещей процесс создания чего бы то ни было — бессмыслен.
Поэтому, например, я веду этот дневник.
Потому, например, выкладываю свои снимки.
Откровенно говорю о каких-то вещах.
Всё это, должно быть, как-то объяснимо.
Range-2

Квартира 38



сю жизнь я прожил в одной квартире — № 38. Ходил в один детский сад, в одну школу. Меня счастливо миновали переезды и перемены.
Сколько себя помню, номер моей квартиры всегда был — 38. Наверно, потому он стал для меня почти родным. Я даже не представляю себе, что когда-то буду жить под другим номером.
Поднимаешься на пятый, самый верхний этаж. Дверь направо. Открываешь — и попадаешь в коридор между двумя квартирами № 38 и № 39. Этот коридор всегда завален каким-то хламом. Но это родной хлам. Коллекционный.
Соседский шкаф в углу с книгами и журналами 60-х годов. «Физика» 1959 года. Профессиональные словари. Альбом фотографий «Достижения советских пятилеток» с чумазыми шахтерами и мужественными строителями. Старая обувь на нижних полках. На шкафу пылятся детали от патефона. Лыжи со сломанной палкой прислонились к стене. Инструменты, коробки с вещами. Где-то среди всего это многообразия — мой меч Дункана Маклауда. Когда-то я нашел его на даче. Он похож идеально, разве что деревянный. Во дворе он почти соперничал с пикой Лешика.
Когда-то я оказался закрытым в этом коридоре. Было темно, ведь до выключателя мне не дотянутся. Ключей тоже не было. Пока меня не нашли, я сидел под дверью и пытался заснуть, чтобы не было так страшно.
Дверь ко мне — направо от входа. В прихожей всегда стоит шкаф с большим зеркалом. У него — двойное предназначение. Кроме функционально-отражающего, оно выполняет охранную функцию.
— Не забудь посмотреть в зеркало! — всегда кричит мама, если я возвращаюсь, забыв что-то. Похоже, это одна из немногих примет, в которые она верит.
Я чаще всего смотрю. К тому же, это сделать легче, чем не сделать — зеркало прямо напротив входа.
Из прихожей можно пойти прямо в гостиную, а можно — направо по короткому коридору, упирающемуся в ванную и туалет. Отсюда направо — кухня, налево — моя комната.
Моя комната не всегда была только моей. В нашей квартире раньше часто было людно, потому родители спали на раскладном диване рядом с моей кроватью.
Это было удобно. Можно было спросонья сказать:
— Хочу писять, — и меня сажали на горшок.
Даже когда я научился ходить в обычный туалет, я все равно каждый раз оглашал:
— Хочу писять.
— Ну так иди, — каждый раз отвечал тот, кто чутче спал, и я вставал и шел в туалет.
Без сообщения о намереньях я начал ходить в туалет только когда стал спать один.
Где-то здесь же неделю лежал разбитый ртутный термометр. Я побоялся его доставать, неловко уронив. Его нашли гораздо позже. Особых мутаций во мне не заметно.
Отсюда, засыпая, я смотрел на свет из кухни. Если свет выключали, я вставал с постели, шел и включал его обратно. Трудно подсчитать, сколько киловатт я сжег таким образом.
Кухня мне нравилась всегда. Долгое время у меня был собственный стол и стул. На столе лежала клеенка с гномами из диснеевской Белоснежки. На стуле тоже был нарисован гном. Все время, когда я садился за стол, я чувствовал некую неловкость. Лишь повзрослев я понял ее причину и ужаснулся — я сидел у гнома на лице и стеснялся этого.
После осознания этого факта я отказался от привилегий и переселился за общий взрослый стол.
Гостиная мне тоже очень нравилась. Там был телевизор. Его можно было смотреть или играть на приставке. Смотреть телевизор можно было лежа, сидя, на диване или в кресле-качалке. Больше всего мне нравилось смотреть его в кресле-качалке. Именно из-за этого дни его качания были сочтены с самого начала.
В гостиной я часто ел. Убегал из кухни, где не хватало места (и не было телевизора), и ел за столом в гостинной. Если днем мне обедать не хотелось, то выливал борщ в литровые и двухлитровые банки и ставил за телевизор.
Все раскрылось, когда я забыл замести следы. Мама нашла батарею из банок во время уборки.
— Глупо, — констатировал мой дядя, узнав о происшествии. — Надо было сразу в туалет выливать.
Его совет я нашел резонным.
От входа в гостиную налево — спальня. Там всегда темнее, чем в других комнатах. Это загадочное место, привлекающее домашних животных. Мой предыдущий кот обожал проникать в спальню и гадить на постель. Нынешняя кошка использует ту же стратегию.
Раньше под кроватью всегда можно было найти кучу интересных вещей. Там лежали тыквы, кабачки, железные гири, напольные весы, зеленая водная губчатая палка. Теперь там, как правило, прячется кошка. Приходится брать что-то длинное и выгонять ее оттуда, стоя на четвереньках. Скорее всего, кошку это искренне веселит.
Иногда, если представить, что на месте моего дома может быть что-то другое — начинает немного щемить в груди. Если будет стоять другой дом, жить другие люди — я знаю, что иногда все равно буду проходить мимо, словно случайно.
Смотреть на окна пятого этажа.
Вдруг там горит свет.
  • Current Music
    Regina Spektor - Samson
  • Tags
Range-2

Про шерстяные колготы


амая первая любовь пришла ко мне не в том месте и не в то время. Предельно стереотипно.
Я заметил ее не сразу. Мы долго друг друга не замечали. А потом как-то внезапно — заметили.
Это произошло, во время строительства крепости из кубиков: я возводил центральную башню, а Антон и Антон окружали ее стенами. Точнее, делали вид. На самом деле они дрались. Прикрывшись от воспитательницы недостроенной моей каланчой, они стучали друг по дружке деревянными кубиками, размером с хороший кирпич.
Из-за них я долго верил, что для людей с одинаковыми именами драка — естественное состояние. Антон и Антон дрались всегда. Они всегда были вместе — и всегда дрались. Кроме друг друга они не дрались больше ни с кем. Когда воспитатели пытались их разделить, они ревели так, что остальные дети начинали плакать вместе с ними. Едва воссоединившись — снова дрались. Это было такое подобие странной семьи.
Познакомились они соответствующе. Антон швырнул в Антона тапком. Не знаю, почему. Сидел себе, сосредоточено водил машинку. Потом задумчиво стащил тапок — и швырнул. Антон молча снял свою сандальку и в ответ метнул в обидчика. После драки они не расставались.
Однажды во время обеда Антон взял тарелку супа, привстал и вылил на голову Антона, сидевшего рядом. Антон всегда ел быстрее, потому из боеприпасов у него осталась только тарелка и ложка. И он бы ими воспользовался, не подоспей нянечка и воспитательница.
Они вообще всегда все делали — молча. Дрались, играли, ели, гуляли. Говорили лишь изредка. Как правило, когда что-то просили. Должно быть, считали окружающий мир недостойным их речи.
И вот пока они вновь дрались, я — увидел ее. Девочка со светло-светлыми кудрявыми волосами сидела на ковре и смотрела на меня сквозь стекла огромных очков. И в этом ее взгляде я прочел нечто манящее, обессиливающее, загадочное. В нем было немое обещание чудес.
Я отбросил в сторону бесполезный теперь кубик и пошел к ней.
— Привет, — просто сказал я, сев рядом.
— Привет, — ответила девочка, убрав непослушную челку. — Будешь со мной играть?
Если бы все истории любви начинались так просто!
Ее звали Аня Евтушенко. Это все, что я о ней знал с начала и до конца наших отношений, но тогда меня это не заботило.
Мы играли вместе: то моей машинкой, то ее медведем. Медведь был печален и угрюм — он нес отпечаток тяжелой судьбы советских игрушек. Машинка была импортная, блестящая, у нее поворачивался руль — я ей гордился.
Мы разговаривали о чем-то. Понятия не имею — о чем.
Делали совместные пасочки из песка. Я лепил, Аня носила воду в зеленом ведерке. Пасочки у нас получались самые лучшие.
Когда Аня поправляла вечно сползавшие толстые шерстяные колготки — у меня замирало сердце. Девушки знают, как незаметно манипулировать мужчинами, в любом возрасте. Скорее всего, эти знания передаются им генетически.
Когда мы ели, то обменивались многозначительными взглядами через три стола. Во время тихого часа Аня украдкой приходила ко мне, и мы смотрели в окно вместе. Я благословлял судьбу, даровавшую мне кровать у окна.
Все это время я был твердо уверен, что женюсь на Ане. Строил далекоидущие планы совместной жизни. Планировал, как мы будем делиться нашими игрушками. Каждый раз, когда мой взгляд падал на собрание сочинений Евтушенко на книжной полке, думал, какой талантливый у Ани дедушка.
Жизнь смеется над нашими планами. Однажды Аня сказала, что родители забирают ее из сада. И они действительно — забрали. Я был разбит. Два дня ни с кем не играл. Уверял себя, что храню верность моей ушедшей любви. Готовился вырасти и найти ее во что бы то ни стало.
Постепенно рана зажила. Оказалось, пасочки можно делать и с другими детьми. На худой конец — самому. Разбитое сердце не убило меня, а сделало сильнее. Я мужал. Перестал бояться медкабинета. Меня назначили Горбачевым. Я принялся читать детям вслух.
Времена текли и менялись. Разве что угрюмый медведь печально сидел на полке. Одиноко блестел пуговичными глазами.
Range-2

Сановабич

первые загадочное слово «сановабич» я услышал от Лешика. Впрочем, как и многие другие загадочные слова.
Лешик был угрюм и зол. Его только что прогнали из двора Института культуры, в который мы постоянно лазили через невысокий забор.
— Терминатор меня прогнал, — хмуря брови сообщил он мне, с ненавистью оглядываясь через плечо. Вдалеке виднелся Терминатор. Терминатор грозил Лешику кулаком.
Лешик погрозил кулаком ему в ответ и, отвернувшись, уверенно заявил:
— Сановабич.
Терминатором мы звали вечно пьяного дворника Института культуры. Он был долговяз и внешне противен. Ходил в мятых клетчатых рубахах и стертых штанах. Порочное лицо выглядывало из-под козырька лба. В профиль оно походило на обезображенную дулю.
С нами он был груб. Одно наше существование, казалось, раздражало его. Ему ничего не стоило сотворить какую-то гадость. Впрочем, мы отвечали ему тем же.
Между Терминатором и его женой Каргой с одной стороны и нами — с другой горело открытое противостояние.
— Сановабич… — повторил Лешик.
— А что это?
— Это он, — кивнул на дворника Лешик.
Как оказалось позже, Лешик наврал.
Несколькими днями позже, выйдя во двор, я попал в эпицентр скандала. Большого Женю укусила собака из Нижнего двора.
На скамейке сидел пострадавший. Укушенную ногу он положил рядом с собой на скамейку, как драгоценный артефакт. Лешик охранял ее с пикой наперевес. Большой Женя выглядел торжествующе. Иногда на его лице проскальзывало выражение подавленной боли. Он выглядел поистине героически.
Немного поотдаль толпилась делегация Нижнего Двора во главе с Эдиком. Они совещались. Видимо, инцидент вызвал ажиотаж.
Время от времени Большой Женя выкрикивал в сторону делегации Нижнего:
— Это ваша собака! Я ее узнал! Это вы подстроили!
Как правило, за обвинениями следовало очередное болезненное выражение, с которым Большой Женя справлялся с все более очевидным усилием. Если бы тенденция сохранилась, то через пару-тройку обвинений Женя бы умер от боли.
Каждый раз, когда Женя умолкал после очередной порции обвинений, стоящий рядом Лешик махал пикой и цедил сквозь зубы:
— Сановабич…
Эдик вступал в спор, пытаясь доказать, что к собаке они не имеют никакого отношения, и она действовала исключительно по своей воле.
Как правило, его прерывал все тем же загадочным «сановабич» Большой Женя.
Из этой мизансцены стало ясно, что «сановабич» прямого отношения к Терминатору не имеет.
Это понятие оказалось на удивление многогранным. Оно охватывало все аспекты жизни.
Сановабич, когда падаешь со скейта на асфальт.
Сановабич, когда получается особенно громко выстрелить петардой в водосточной трубе.
Сановабич, если почему-то вместо «Трансформеров» показывают какие-то скучные разговоры.
Сановабич, если запрещают выносить игрушки во двор, и он же — если запрещают вообще что угодно.
Сановабич, в случае оплошности. В случае радости — тоже сановабич.
— Сановабич, — тихо говорит Маленький Женя каждый раз, когда родители вновь и вновь не пускают его идти с нами с соседний двор. И грустно смотрит нам вослед.
Разочарование, удивление, воодушевление, отчаяние, отвращение и обвинение. Злость и счастье.
В мире много слов. Но мы их узнаем постепенно, нам их подсказывает жизнь. Не знаю, понимал ли кто-то смысл сановабича. Мы его просто — говорили.
Это была малая толика того, что тогда узнал.
Все познается не только и не столько в сравнении, сколько в детстве. Сколько — во дворе. Думаю, древние философы — Сократ, Эвклид, Аристотель, Платон и Архимед — придумывали свои основы мира, гуляя в своих древних греческих дворах в маленьких тогах. Сидя на древних камнях и болтая ногами. Разговаривая с другими такими же древними детьми.
Все истины рождаются из игры.
Просто записали свои мысли они позже — когда постарели и отрастили длинные кудрявые бороды.
Range-2

Хот-доги атакованы котами


чера в Киеве сильным порывом ветра в воздух подняло стаю диких котов. Они пролетели по воздуху приблизительно километр и приземлились в районе станции метро Героев Днепра на лоток, продающий хот-доги. Очевидцы отмечали, что коты не испытывали никакого дискомфорта после приземления за исключением кота, упавшего на печь в тот момент, когда продавец доставал оттуда сосиску.
Ущерб лотку нанесен в размере 526 гривен, трое котов задержаны продавцом, остальные скрылись.
Это не уникальный случай. История знала примеры, когда на города и села обрушивались дожди из жаб, рыб и носатых гиббонов, но все они были связаны с ураганами и в наших широтах не случались.
«Мы проверим трех задержанных котов в лаборатории», - сообщил нам профессор ветеринарии, декан кафедры животных инстинктов Киевского национального медицинского института имени Богомольца Вениамин Свинозельский. – «Возможно, эти животные каким-то образом оказались менее восприимчивы к законам гравитации, что позволило бы им оторваться от земли при достаточно сильном ветре. Как показали тесты, никто из них не страдает дистрофией, все вполне здоровые и упитанные, жизненные функции в норме. Но если аномалия проявилась у стольких особей одновременно, то, может, мы имеем дело с группой летающих котов. Результат ли это естественных мутаций в городской среде, или эффект какого-то одноразового влияния только предстоит выяснить. Мы на пороге открытия нового вида».
Мы будем держать вас в курсе.
 
Range-2

"Огонек" и все-все-все. / Часть 5. Ачарха


Людей, с которыми меня познакомил «Огонек», я помню до сих пор. В исключительных обстоятельствах люди вообще очень запоминаются. Люди сами подчас стают исключительными.
Богдан жил со мной в одной палате. Впрочем, кроме нас двоих там жило еще десять парней. Богдан обладал чудесным даром — он был феерическим идиотом, но при этом вызывал симпатию. Редко можно встретить такое сочетание.
Богдана знали все в нашем корпусе. Ночной вожатый Юра его даже немного любил. Богдан разнообразил его досуг. Между этими двумя персонажами установилась таинственная связь. Бодя пытался Юре насолить всеми известными ему способами, Юра в ответ радостно наносил ответный удар по третьей палате. В этой битве мы исполняли роли пешек.
Способы затруднить жизнь Юре рождались у Богдана с гениальным постоянством. Например, однажды возвращаемся мы в корпус.
— Гляди, — кивает Богдан на дверь Юриной комнаты.
Из замочной скважины снаружи торчит ключ. Прислушиваемся. Изнутри раздается ворчание, означающее человеческое присутствие.
Лицо Богдана проясняется. Оно обретает серьезность и задумчивость, совершенно для него нехарактерную.
— Ждите, — командует Бодя и исчезает.
Через пару минут возвращается, неся в руках обломок какой-то железной трубы. Подходит к двери, невозмутимо поворачивает ключ. Щелкает замок. Богдан отступает на полшага, размахивается и одним сильным ударом обламывает ключ в скважине. Брюзгливо звеня, кусок ключа падает на пол. Богдан небрежно отбрасывает его в сторону ногой. В этот момент он выглядит, как святой. Вокруг черной кудрявой головы буквально виднеется свечение. Лицо умиротворенное, словно после сытного ужина. Он стоит, опершись на трубу, и смиренно улыбается. Скорее всего, так же выглядел архангел Михаил, заколов змия.
В тот вечер, пока все остальные смотрели «Терминатор-2» в лагерном кинотеатре, третья палата наматывала вокруг лагеря круги. Впереди бежал Валера. Позади — Юра. Где-то между нами, тяжело дыша, нес бремя святости Богдан.
Как-то, когда Юра с утра уехал в город по делам, Богдан зашвырнул в открытую форточку Юриной комнаты несчастного бездомного кота, случайно попавшегося ему под руку. Несчастья лично коту добавил тот факт, что попасть в форточку у Богдана получилось далеко не с первого раза.
К моменту приезда Юры кот от отчаяния и обиды загадил половину комнаты. Бесплодно пытаясь закопать свои отходы, подрал Юрины журналы, лежавшие на полу. То есть — все. Съел кусок колбасы, значившейся в Юриных планах закуской на вечер. Очевидно, в приступе печали опрокинул бутылку с водкой, стоявшую на столе. Земная гравитация и кот лишили Юру выпивки.
Неуемная энергия Боди направлялась не только на Юру. Она питала широчайший круг его желаний и интересов. Показывая, как он умеет лазать по деревьям, Богдан залез на высоченный ясень рядом с корпусом.
— Глядите на мене, глядите! — радостно горланил Бодя из ветвей. — Я Тарзан! Отсюда море видно! Я прямо как Бэтмен! Я выше всех! На четвертом этаже девочка переодевается!
Он издавал диковинные звуки. Смеялся и бросался в проходящих мимо ветками и кусочками коры. Отпускал пошлые шутки. Просил забросить ему наверх еду. Грозился прицельно справить нужду, если мы срочно не обеспечим ему девушку.
— Подайте мне сюда телочку! — вопил сверху почти неразличимый Богдан. — Здесь романтично, — добавлял он. — Я по-мужски с ней пообщаюсь, — обещал.
Его снимали сверху трое вожатых. В течение всей операции Богдан рычал, бросался в вожатых ветками и корой, визжал и лягался. Это напоминало захват экзотической человекоподобной обезьяны.
С одним из тагильцев Богдан поспорил, что съест пригоршню гусениц. Спор он выиграл. Но увидели мы героя только утром. Всю ночь он провел в туалете. Его рвало настолько всеобъемлюще, что даже Юра его не трогал. Сочувствовал.
— Я карате с трех лет учил, — заявил однажды Бодя. — Могу кулаком что хочешь поломать. Хотите, стул пробью?
В нашей палате стоял старенький дряхлый стул. Он шатался так, что никто не рисковал на него сесть.
— Смысл здесь в том, чтобы на выдохе удар совершить. «Кия!» — на самом деле только в фильмах кричат. Настоящие каратисты кричат «Ачарха!!» Это значит: «Сила, приди ко мне!». Мне сенсей говорил. Но надо очень четко произнести это слово, иначе не сработает... — напутствовал нас Бодя, производя разминочные движения. — Надо сконцентрировать свою энергию в кулаке, очистить сознание. Для этого я войду в транс. Без этого никак.
Бодя сел в карикатурную позу лотоса.
— Я вхожу в транс, — проинформировал он и нараспев начал причитать: — Яааааааа... Уйяяяяяяяя... Яаааааааааа... Ахххааааа... Уйяяяяааааааа...
Потом резво вскочил и, старательно заорав: «Ачарха!!», грохнул кулаком по сиденью стула, подняв густую тучку пыли...
После того, как ему загипсовали кисть в Евпаторийской центральной больнице, за Бодей приехали родители и, надавав подзатыльников, увезли домой.
Скорее всего, не сработало сакральное «Ачарха!». Или транс подвел. Одно из двух.
Range-2

Наши щенки


Щенков нашли Сева с Большим Женей. В поисках клада они рыскали на пустыре за детским садом. Это было через дорогу от нашего дома.
Пустырь мы называли Карьером. Там было много деревьев, глубокая яма, вырытая когда-то в надежде построить выход из метро, высокая насыпь и много мусора. Основу его составляли бутылки. Бутылки многочисленные и разнообразные. Большой Женя собирательно называл их — «бухало». Этому научило его наблюдение за отцом. Позже, еще очень долго вся стеклянная тара для меня означала — «бухало».
Десять минут спустя, экстренно созванные, мы изучали находку. Щенков было трое. Они были беспородны и неухожены. Со свалявшейся шерсти свисали колючки чертополоха. Глаза слезились. Все были дистрофично худы настолько, что мы гладили им ребра. Ладонь скакала, как на решетке. Один постоянно чихал.
Щенки потянулись к нам сразу же. Энергично виляя всем задом — длины хвостов не хватало для масштабной радости — они заглядывали в глаза, прыгали под ногами, с готовностью лизали руки. Падали на землю и подставляли впалые розовые животики. То есть, производили все известные собачьи уловки для порабощения людей. Мы не сопротивлялись.
Любовь поразила нас взаимно. С того самого дня двор непривычно опустел — все время мы проводили с щенками. С присущей всем детям фантазией их назвали Оптимус, Родимус и Ультрамагнус. Имена своих любимых трансформеров предложил Лешик, и, поскольку был он на собрании с Пикой, решение приняли единогласно.
Мы возились с малышами дни напролет. Ушастые трансформеры стали ядром мирового пространства. Родители, очевидно, радовались — отныне съедали мы втрое больше. Часть пищи украдкой уходила на гуманитарную помощь детям Карьера. Делом чести являлось принести больше других. Еду транспортировали в чем придется: носили в карманах картошку и хлеб, прятали за пазуху котлеты, в ведерках носили молоко. Маленький Женя однажды гордо принес целый биток прямо за щеками — он был кулинарным виртуозом во всех аспектах. Его щеки виднелись из-за спины.
На создание самобытного сооружения для щенков, полетом архитектурной мысли напоминавшего Центральный Дворец бракосочетаний в Киеве, ушло два дня и масса нервов. Инструменты тащили отовсюду. Втайне от родителей выносили из дому гвозди. Лешик с трудом и риском в штанине принес пилу. Маленький Женя пришел с кухонным ножом, несколько минут попилил им какую-то доску, после чего громко заявил, что растер палец до кости, и спешно скрылся. Вернулся уже с криво перебинтованной рукой и все остальное время проводил, с умным видом раздавая бесполезные указания. Например, советовал пилить древесину под солнцем, чтобы она размягчалось, или рекомендовал замерить каждого щенка рулеткой, чтобы определить требуемый размер входа. К тому времени вся будка состояла из трех косо сколоченных досок разной длины, на его реплики внимание не обращали.
Будущие новоселы тем временем радостно носились вокруг, мешая работать, покусывая нас за ноги и искренне веселясь, когда что-то падало на землю. Они растаскивали со стройки стройматериалы, инструменты и нас.
Щенки узнавали нас издалека. Они с визгом вылетали к нам навстречу. Откликались на свои чудовищные клички. Росли и полнели. У них перестали слезиться глаза. Когда они лизали нас в лица, от них пахло теплом. Со временем Родимус даже перестал чихать. Для нас это было событием. У нас всех одновременно появились собаки.
Как-то раз, когда мы как всегда играли в Карьере, к нам подошел дворник из детского сада. Он напоминал могильщика. На одутловатом лице, не сходя, висело выражение глубокой ненависти ко всему миру. Мятая и грязная кепка отбрасывала недобрую тень на глаза.
— Ваши собаки? — кивнув на щенков спросил он.
— Наши, — отвечаем.
— Коли ваши, забирайте их отсюда. Мне бродячих псов не надо на территории. Увижу — подушу.
Забирать щенков оказалось некому. Иначе бы мы давно их разобрали.
— Мне нельзя, мама не велит, — сказал Маленький Женя и быстро ушел обедать.
— У меня собаки, — отказался Большой Женя. — Чара сгрызет.
Лешик жил в однокомнатной квартире. Его родители постоянно ссорились. Для собаки просто не было места.
Родители Олега были радикально настроены против.
Мои — тоже.
Мы обошли весь Нижний Двор. Обстучали двери всех знакомых. Двери безучастно молчали.
Надвигался вечер. Загорались окна, возвращались с работы родители.
Оставив щенков в будке, мы нехотя разошлись по домам.
На следующее утро мне позвонил Олег.
— Идем в Карьер к щенкам, — привычно предложил он.
— Идем, — соглашаюсь.
Мы выходим. Во дворе на скамейке сидит Лешик. Лешик бледен. На локте у него ссадина. Впервые за очень долгое время он без Пики. Зовет нас к себе.
— Вы в Карьер? — спрашивает Лешик.
Киваем.
— Не ходите... Не надо.
Это был первый и последний раз, когда я видел, как Лешик плачет.
В тот же вечер у дворника из открытой подсобки пропала метла, кепка и ватник. Порубанные в клочья, они нашлись позже рядом с Карьером.
Широкий топор для разделки мяса я взял дома из шкафа.
Range-2

Сокровища Большого Жени

Большой Женя обладал несколькими предметами общей зависти: у него было три больших трансформера, каждый из которых к тому же еще и разъединялся на много маленьких, старшая сестра и две собаки. Собаки составляли центр его могущества.
Дома у него всегда пахло собаками. Жесткий, как собачья шерсть, и теплый, как собачье дыхание, запах присутствовал в квартире везде: в кухне, в комнатах, в ванной, на балконе. Им пахло белье, еда, вода из-под крана, книги. В конце концов, им пах сам Большой Женя, его сестра Лера и их родители. Однажды его папа, будучи пьяным, заснул у нас во дворе на газоне. Дело было вечером, и мы с Олегом долго боялись к нему подойти, потому что думали, что это громадная собака: она громко и зло рычала и соответственно пахла.
Когда мы от него уходили, так же пахли и мы. Этот запах я запомнил на всю жизнь, и каждый раз, когда я его вновь чувствую, то мне кажется, что сейчас откуда-то появится Большой Женя и, потирая руки в предвкушении, скажет:
— Ну, сегодня Оптимус точно Мегатрона побьет. Идем смотреть. Только я колбасу нарежу.
Мы часто ходили к Большому Жене смотреть «Трансформеров». И всегда картина была одинакова: все рядком сидели перед телевизором на полу, внимая сюжету, а над нами на диване восточным ханом возвышался Большой Женя. Слева от него прямо на диване располагался кувшин компота, справа — тарелка с нарезанной колбасой. За тарелкой находился поднос с хлебом. Вокруг хаотично валялись конфеты и яблоки. Таким образом, этот натюрморт с ним в центре занимал весь диван полностью.
Одна серия «Трансформеров» длилась двадцать минут. За это время Большой Женя полностью уничтожал все съедобное на диване, не прибегая к помощи присутствующих. Хотя мы настойчиво время от времени помощь предлагали.
Как я уже говорил, собак у него было две: старшая — доберман Чара и младшая — длинношерстная такса Джуна.
Чару мы боялись и уважали, а Джуну — любили. Такое разделение чувств объясняется их характером. Внешностью и повадками Чара напоминала важного чиновника — никого не любила, бегала сама с выражением глубокого презрения на морде, на всех гавкала, ела все подряд, и ее нельзя было тронуть из-за неопределенности последствий. Большой Женя говорил, что Чара, если захочет, сможет съесть кирпич. Мы этому вполне верили, потому что ела она действительно все.
Однажды из-за своей этой привычки Чара очень сильно поссорилась с отцом Большого Жени — кадровым военным. Накануне 9 мая отец принес домой медаль, которую ему должны были вручать перед строем во время праздничного парада в его части. Видимо, ему не терпелось похвастаться. После презентации медали, семья удалилась обмыть событие. Мероприятия затянулись, и по возвращении было уже не до медали. Настал День Победы. Отец побрился, припрятал следы вчерашнего, надел праздничную форму, вычистил туфли, и только потом хватился медали. Коробочка была раскрыта и пуста. Аврал был ужасающий. За поисками с удовольствием, должно быть, наблюдала Чара — она знала о месте дислокации медали лучше всех остальных. К ее сожалению, у отца проснулась дьявольская интуиция. Видимо от переживаний.
Когда Большой Женя описывал нам всю мизансцену, на этом месте он всегда смеялся и отмечал, что в момент, когда его отец в праздничной форме, выглаженных брюках и начищенных туфлях ставил мощнейшую клизму упирающейся до последнего Чаре, которую держали всем скопом, он выглядел как никогда злым и одновременно — злорадно довольным. Как медаль смогла попасть в Чару и выйти наружу, сокрыто мраком тайны.
В отличие от Чары, Джуна жизнерадостно мельтешила под ногами, подметая асфальт рыжей шерстью, вечно глуповато улыбалась во весь рот, лизала любую оставленную без присмотра часть тела. Каждый раз, когда кто-то ее гладил, она оставляла на земле тонкую струйку счастья. До конца своих дней Джуна пребывала в счастливом неведении, что она и ее хвост — это одно существо. История сложных ее взаимоотношений с хвостом походила на тяжелую, но счастливую историю любви. Она его кусала, рычала на него, лизала, посасывала, снова рычала. Потом на время о хвосте забывала, но когда ей вздумывалось выразить радость — она словно заново узнавала о его существовании. Ее чувства разгорались с новым пылом, и все повторялось бесконечно по кругу.
Она вела беззаботную и полную открытий жизнь добродушно-безмозглого существа: не знала ни одной команды, не отзывалась на кличку, пролезала в любую щель или дыру, откуда часто нам приходилось ее вытаскивать усилиями всего двора, с грацией диванного валика гоняла воробьев и смертельно боялась голубей. После того, как дистрофичный безымянный котенок расцарапал Джуне нос, котов она старательно избегала. Даже игрушечных.
Как это ни печально, но закончили обе эти славные собаки жизнь так же, как и прожили:
Чара до смешного глупо подавилась косточкой от абрикоски в 15 лет, а Джуна отправилась в собачий мир иной в 17, на старости лет пытаясь поймать собственный хвост.
Большой Женя утверждал, что обе до последнего были счастливы. Конечно же, так оно и было.