Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Range-2

В это трудно поверить, но...

 это трудно поверить, но готовить я люблю. Эта любовь очень органично переплетается с другим сильным чувством — есть я люблю тоже.
Как и все более-менее сильные чувства — эти оба родом из детства.
Как и всё, случившееся впервые, свой первый кулинарный опыт я помню — очень хорошо.
Знакомство с тяжелой судьбой кулинара произошло на даче, куда я был откомандирован на лето и оставлен под присмотром бабушек. Дача находилась в обычном селе в трех часах езды от Киева, что придавало неуловимый приятный колорит месту и людям.
Соседкой нашей была милая интересная бабушка, которую все звали по-сельски просто — баба Мария. Старушка обладала многим: едким чувством юмора, большим садом с малиной, двумя шелковицами и абрикосами, двумя козами, курами, утками и внуком Сашей.
Саша жил в Черкассах со своей объемистой мамой — тетей Лидой и таинственным папой, которого предсказуемо звали — дядя Саша.
Тетя Лида производила ураганное впечатление. Я никогда до конца не мог понять, как маленькая, компактная баба Мария могла родить эту оглушающую женщину. Впрочем, с сельской точки зрения дочка была очень полезна. Она могла схватить одной рукой и заломать бодливую козу. Унести в подоле своего халата всех цыплят и утят. Вспахать огород. Когда тетя Лида несла на плече грабли, она была похожа на танк с торчащей далеко вперед пушкой. Однажды после сильного ночного урагана ствол одной из слив в саду слегка надломился. Наутро тетя Лида отломала его руками и бросила наземь, словно поверженного врага. На узкой кухне она производила впечатление корпуса бронетехники: громыхала посудой, звенела приборами и фыркала.
В отличие от тети Лиды, дядя Саша проявлялся изредка, всегда принося с собой легкий запах алкоголя и седую кудрявую волосатую грудь. В те редкие дни, когда я его видел, он был безудержно весел, смешлив и выглядел, словно из-за пазухи у него выглядывал маленький барашек. Тетю Лиду он немного побаивался.
С Сашей мы сразу подружились. Детей нашего возраста в округе не было, кроме трех соседских девочек, но с ними дружить было не с руки. Саша был прост и незамысловат. Милые кудряшки на голове, игривые веснушки по всему лицу, прямолинейные представления о жизни. Он демонстрировал собой живой образ сельского летнего детства. Вариант легкомысленного Купидона.
Как-то мы с Сашей сидели на скамейке перед домом и наблюдали, как тетя Лида месит тесто на веранде. Со стороны это выглядело, как драка с Колобком с явным преимуществом тети Лиды. В конечном итоге, вымотав соперника, Колобок все же проиграл. Решив доделать пирог позже, тетя Лида удалилась в дом — отдохнуть.
Катализатором большинства свершений в жизни является скука, помноженная на добрые намерения. В тот раз статистика тоже не подвела.
Нам было скучно и мы решили помочь тете Лиде. Комплекс сработал.
Я владел зачаточными знаниями повара-кондитера, почерпнутыми из наблюдения за мамой. Навыков не хватало, но резонно решив, что они приходят постепенно, я взялся за работу.
Выбор пал на фруктовый пирог.
— Ты собирай фрукты, а я буду раскатывать тесто, — скомандовал я Саше.
— Какие? — спросил мой кулинарно-неискушенный друг.
— Любые, — ответил я, не задумываясь. — А лучше даже и с ягодами. Так еще вкуснее будет.
Саша отправился в сад, а я принялся обозревать наличный на кухне инструментарий. Идентифицировал нож и деревянную ложку. Отдаленно знакомыми были еще два блестящих предмета, но я затруднялся определить их назначение. Память нашептывала, что тесто нужно раскатать. Раскатывать было решительно нечем. Я попробовал проделать это руками, но получалось совсем плохо. Желтоватый кругляш не желал становится блином.
Пришел Саша и вывалил на стол из подола несколько яблок, абрикосы и пару зеленоватых слив. Исчезнув, он вернулся со стаканом шелковицы.
Все это время я боролся с тестом. Жалко ему проигрывал.
— Подожди, тесто надо палкой раскатывать, — определил корень проблемы Саша и снова исчез.
Через минуту он явился с небольшой лопатой. Я принялся раскатывать тесто ее черенком. Дело пошло веселее. Наконец тесто прибрело форму, которую приблизительно напоминала ту, что я воображал. Дело близилось к кульминации, потому я отрядил Сашу разжигать печь, а сам принялся формировать начинку пирога.
Нарезал яблоки, распотрошил абрикосы, посыпал все это шелковицей. От слив решил отказаться, мысленно сославшись на то, что они несовместимы с остальными ингредиентами по вкусу. Потом решительными движениями закатал начинку в тесто. Получилась бугристая колбаса. Поскольку это совершенно не напоминало все то, что я видел до тех пор, я преисполнился гордостью первопроходца. Был уверен, что придумал новый рецепт. Уже предвкушал неземной вкус и всеобщие восторги. Почему-то я решил, что теперь все окрестные бабы будут просить у меня рецепт пирога. Воображаемо отказав им всем, я гордо понес колбасу к печи.
Печь еще не разогрелась. Возле нее колдовал Саша. Отблески огня, падавшие на его лицо, привносили в его образ долю таинственности. В тот момент он был похож на древнегреческого героя, любующегося горящим поверженным городом.
Мы уложили фруктово-ягодную колбасу на глиняную тарелку и сунули ее в печь. Становилось душно. Мы вышли на улицу, сели на скамейку и принялись радостно обсуждать наш грядущий триумф. Гордо разглядывали друг друга с сознанием значимости поступка.
Приятные размышления прервал рев тети Лиды. Видимо, она проснулась и обратила внимание на то, что в доме стало жарко. Это привело ее к печи, а остальное уже было делом техники.
Услыхав этот громогласный турбинный звук, Саша мгновенно изменился в лице. Видимо, он умел различать степени опасности по звукам. Выражение его глаз, когда он глянул на меня, сообщило, что степень опасности — крайняя. В мире в таком случае вводится чрезвычайное положение, останавливается транспорт, а по улицам ездят военные.
Мы беззвучно сорвались со скамейки и исчезли в направлении моего двора. Целый день Саша пребывал у нас на правах политического беженца. Когда опасность возрастала, о чем возвещали приближающиеся причитания тетя Лиды и хруст веток на тропинке от бабы Марии к нам, мы неслись в огород и прятались в зарослях кукурузы. Саша сообщал, что будет сидеть в кукурузе до вечера. Я носил ему еду.
Правда, в конце концов, выждав момент, Саша все же отправился на плаху. Поскольку это произошло ближе к ночи, остывшая благодаря вечерней прохладе тетя Лида нас помиловала.
Так я убедился, что легких профессий не бывает. В том числе — и кондитера.
Зато сейчас я делаю прекрасные яблочные пироги.

Range-2

Эдик


Эдик был носат и кудряв до такой степени, что это вызывало удивление. Когда солнце садилось, тень от его носа касалась нижней губы. Кудри завивались в спирали по четыре раза. Весь его вид напоминал печального черного барашка. Когда в детстве я слышал пословицу по паршивую овцу, почему-то сразу вспоминал об Эдике. Воображал, как черный барашек печально стоит среди стада белых овец.
Эдик представлял Нижний двор. Я происходил из Верхнего. Нас разделяла невидимая классово-географическая стена.
Каждый из дворов обладал своими преимуществами. У нас находилась труба слива, похожая на двуствольную пушку. Если кинуть внутрь петарду, раздавался оглушительный железный взрыв. От этого звука дребезжали окна первых этажей, а из труб тянулась тонкая струйка дыма. Это совершенно определенно было дуло большой пушки, вкопанное здесь по какой-то ошибке. Процесс использования его строго регламентировался. Назначать стрельбы могли только старшие.
Нижний двор владел горкой, с которой можно было съезжать: зимой на санках, летом — на чем придется. Доступ на гору был нам открыт только в сопровождении родителей — без эскорта дети Нижнего нас не пускали. Мы в ответ не пускали их стрелять из нашей пушки. Между дворам велась холодная война.
Несмотря на сложные взаимоотношения родных дворов, мы с Эдиком подружились. Он пускал меня кататься с горки, я тайно стрелял с ним из нашей пушки. Он показывал мне их тайники в Нижнем дворе. Я водил его к нам в подвал. Короче, выдавали друг другу важные военные тайны.
Эдик оказался удивителен не только внешностью. Абсолютные противоположности уживались в нем с изысканным цинизмом — демонстрируя наплевательское отношение к здравому смыслу.
Эдик был фантастически честен. Ложь отвращала его. Он не врал принципиально, это была функция его организма. При этом он испытывал маниакальную тягу к нарушению правил. Любой запрет влек его. Он нарушал все и всегда, не считаясь с опасностью. А после — совершенно откровенно во всем признавался. Ведь лгать он не умел. Я видел его перебегающим широкую дорогу на красный свет. Машины оглушительно сигналили. Оказавшись на тротуаре, Эдик сразу же направился к телефонной будке и принялся звонить в милицию. Он хотел сообщить, что только что нарушил правила. Его не послушали.
Однажды мама Эдика купила дорогой торт. Она хотела отнести его на день рождения подруги. Ошибкой было запретить сыну его трогать. Когда мать вернулась домой с работы, торта не существовало. Искать вора не пришлось, он не скрывался. Позже Эдик рассказывал, скольких трудов ему стоило съесть весь торт. Но он старался.
Жадность Эдика превышала разумные пределы, даже с учетом детской психологии. Своих игрушек он не давал никому. Никого ничем не угощал. Всегда требовал себе каких-то выгодных условий. Он мог драться минут десять за найденную одновременно с кем-то палку, похожую на меч Дункана Маклауда. Драться самозабвенно и серьезно.
Как-то я сказал, что хотел бы котенка. Ни к чему не обязывающе сказал. Мы просто говорили о животных. Эдик только кивал головой. Мы разошлись по домам.
Через полчаса в дверь позвонили. На пороге стоял Эдик, прижимая к груди маленькое коричневое существо. Котенок вопил. Эдик был потен и доволен. Он сказал, что бежал — хотел скорее принести. Где он его взял — загадка.
Эдик любил ругаться матом. Любил чистой, необъяснимой любовью. Так же необъяснимо водители маршруток любят бандитские песни, а люди верят политикам и колдунам из газетных объявлений. Маты либо узнавал, либо придумывал сам. Специально ходил на стройки, чтобы подслушивать рабочих. Так ругаться, как он, не умел никто.
В то же время, он был очень чувственным и ранимым. Юноша Возрождения, греческий профиль, романтические кудри. Он мог плакать над раздавленным земляным червем. Запрещал всем убивать мух. Когда его кусали комары, сидел смирно, не шевелясь.
Я уехал на лето на дачу. Вернулся через месяц. Эдика нигде не было. Тогда я пошел к нему домой.
Я ведь действительно был маленький, ничего не понимал. Потому когда мама Эдика присела рядом со мной, обняла и стала плакать, я не сразу сообразил. Соленые слезы текли по щекам и падали за воротник, а я все еще стоял и ждал, что Эдик выйдет из комнаты мне навстречу. Откуда мне было знать тогда, отчего мамы могут плакать?
Пьяный водитель выехал на встречную полосу, врезался в машину и вылетел на тротуар. Как раз когда там шел Эдик.
Говорят, это не больно совсем — когда мгновенно. Я почему-то не верю.
А на кладбище я не пошел. Смелости, может быть, не хватило.
Range-2

Про осторожность на скользких бортиках




Наверно, каждая пара считает, что история их встречи полна романтики и скрытого смысла. Планеты, звезды, воздух, время года и суток. Даже в мате проходящих мимо школьников можно разглядеть судьбоносную предначертанность.
Наша история, скорее всего, далеко не романтична. В чем-то даже — буднична.
Она началась с простого офисного вопроса — формального и обыденного, как бутерброд.
— А вы к кому? — спросила меня незнакомая девушка, выглянув из-за угла в коридор.
— Э-э... Я здесь работаю... — инстинктивно отреагировал я, успев подумать, что в обратный адрес этот вопрос звучал бы уместнее.
У девушки были короткие рыжие волосы. Мне короткие стрижки не нравились уже довольно давно — с тех пор, как я пережил душевную травму от своего вида на школьной фотографии в десятом классе. Особенно не нравились у девушек. Но, как метко сказала по другому поводу моя тетя Люда: «Сначала я любила куриные ножки, но появился Сережа, который тоже любил куриные ножки. Тогда я полюбила крылышки. А потом выросла Славочка, которая любила крылышки — и мне пришлось полюбить попку...»
Вкусы относительны. Как правило — относительно людей.
Как оказалось, ее звали Вестой. Она была знакомой Андрея. Видимо, руководствуясь чувством ответственности, которое изредка нечеловеческим усилием пробивает бетон его замечательного характера, Андрей взял инструктаж на себя.
— Веста — очень добрая, умная, хорошая девочка. Я с ней почте все время за одной партой сидел, — попивая американу, говорил он.
Мы сидели на диванчике в «КофеХаусе». Мне почему-то долго не несли куриный сендвич.
Я отвлеченно думал о том, что если бы каждый раз, когда я слышал от Андрея формулировку «добрая, умная, хорошая девочка», один украинский чиновник переставал быть клиническим идиотом... Короче говоря, это бы уже была не наша страна.
Напаковав меня характеристиками, Андрей внезапно сделался серьезен и сказал:
— Но ты будь осторожен с ней... Очень осторожен... — и многозначительно погрозил пальцем.
Почему-то я не придал этим словам значения. Видимо, меня отвлекла принесенная еда. А ведь он был прав. Правда, совсем не в том смысле, который вкладывал в это предостережение.
Я забыл об осторожности. Всего на одно мгновение. Всего на один раз.
А оказалось, что это — навсегда.
И тогда, поздним вечером (или это уже ночь?) вновь меняя свою жизнь, я отчего-то вспомнил об этих словах. Стоило быть осторожным. И я был — какое-то время. Я осторожно считал, что для того, чтобы плавать и получать от этого удовольствие совсем не обязательно очертя голову рушиться в бассейн, поднимая тучи брызг. Что можно аккуратно зайти в воду. Спокойно плавать, сравнивая ощущения на солнечной и теневой стороне бассейна. Когда устанешь, можно стать ногами на дно и постоять, отдыхая, — ведь на бортике написано «160 см».
В чем-то так было правильно считать. И я так действительно считал. Это было — осторожно.
Но оказалось все — совершенно не так. И вынырнув, я понял, что иначе было — невозможно. Да и для простого бассейна-то слишком уж глубоко оказалось.
Потому если кого-то обдало брызгами — извините. Но иначе такое — не происходит.
Я долго осторожно ходил по краю, пробуя ногой воду. Просто однажды подскользнулся...

Гораздо позже, одним из тех летних вечеров, плавно переходящих в летние ночи, Туся скажет:
— Я помнишь, что я спросила у тебя, когда ты зашел: «А вы к кому?» Оказалось — ко мне...
Этим мы оформили принадлежность ко всем стереотипным парам Земли.
Range-2

"Огонек" и все-все-все. / Часть 1. Заходи к нам в "Огонек"!


Из всех радостей, что мне приготовила жизнь к этому моменту, самую концентрированную порцию она выдала летом 1999 года.
Летом 1999 года я узнал о существовании лагеря «Огонек». Этим же летом он с адским гостеприимством распахнул передо мной кованные ворота с не до конца срезанными серпом и молотом. Вместе нам предстояло провести три недели.
Для того, чтобы оценить масштабность места, куда я попал, мне хватило одного дня. Когда приговоренный к смерти узник видит перед собой электрический стул, для него все так же однозначно.
Лагерь «Огонек» принадлежал Службе безопасности Украины. По этому поводу вожатыми в этом славном месте были большей частью молодые спецназовцы, отправленные страной на летний отдых. Страна, очевидно, рассудила, что так они выполнят два полезных дела одновременно — совместят собственный отдых с воспитание подрастающего поколений. В какой-то мере замысел удался — жизнь для меня открылась с новой, невиданной ранее стороны.
Наш с «Огоньком» изощренный симбиоз дополнялся заграничными гостями. Именно в этом году праздновал юбилей завод-гигант в сокрытом географическим мраком Нижнем Тагиле. По этому поводу дети работников завода бесплатно направлялись на море. Местом их дислокации на удивление прозорливо был избран, конечно же, «Огонек».
Лагерь наводнили разновозрастные парни со стальным взглядом и резкими манерами. Они ходили по лагерным тропинкам мультипликационной походкой Волка из «Ну, погоди!». Обогащали словарь собеседников въедливыми, как ржавчина, и уместными, как насморк, выражениями. От их слов веяло суровым горным ветром. За щеками упорно двигались металлические шары желваков. У них у всех были клички и ни у кого — волосы длиннее пяти миллиметров. Такое чувство, что волосы по привычке дальше не росли уже сами.
Девушек оттуда было мало, они держались стайками и на все предложения отвечали стереотипно: «Ты че, выдро, попух?!» Сказанное с нажимом это выражение означало крайнюю степень осуждения. Сказанное мягко, с ласковым ударением на «выдро» — кокетство. Они всегда жевали жвачку и душились одними духами. Запах духов опережал появление хозяек на безошибочные десять секунд.
Разговоры между тагильцами стоили того, чтобы на них водить зрителей за деньги. Часто непосвященные мы понимали исключительно общечеловеческие части речи: предлоги, частицы и союзы. Существительные, прилагательные и глаголы кодировались насмерть. Дешифровать послание становилось невозможным. Мы присутствовали при их общении, как на местном киносеансе в стране третьего мира.
На отдаленной площадке, увитой диким виноградом, существовал кочевой торговец — татарин Мусса. Мусса был хитер, но добр. Будучи монополистом на закрытой территории лагеря, он взвинчивал цены на товары первой необходимости — еду и воду — но при этом часто нас втайне от вожатых подкармливал — дарил шоколадные батончики. Он жил в фургончике и пел печальные татарские песни по вечерам. К концу нашей смены мы знали о нем и его семье почти все. У Муссы было девять детей и три жены в разных концах бывшего Союза. Он кочевал между ними в течение года. Естественно, ни одна не догадывалась о существовании остальных. Татарин Мусса только и умел, что эти три вещи: торговать, делать детей и петь печальные татарские песни. Его фургончик мы любили за сходство с фургончиком Дядюшки Фокуса-Покуса из мультика о Фунтике. Сходство, впрочем, обманчивое — внутри все было обклеено старыми выцветшими плакатами с обнаженными девушками. Когда мы приходили к нему, Мусса стыдливо прятал от нас дефицитные порножурналы. Когда мы указывали на несоответствие его жизни мусульманским ценностям, Мусса отрезал:
— Аллах не запрещает трах...
Это была его жизненная максима.
Мусса знал, где торговать. В «Огоньке» еда приобретала статус твердой валюты. Есть было нечего. Стандартный набор пищи в столовой поражал скудностью. Судя по ее количеству и качеству, на нас тестировали абсолютное оздоровление организма.
Мы использовали каждый шанс добраться до пищи. Деньги ушли исключительно на еду в первую же неделю. Назначенные дежурные по кухне тайно выносили куски мяса и вареный картофель. Стать дежурным по кухне было несказанной удачей. С обедов и ужинов выносился в карманах весь хлеб — мы создавали Хлебный фонд третьей палаты. Фонд хранился в тумбочке. Хлеб выдавался пайками. Бывало, его крали.
Иногда приходили посылки с Большой земли. Родственники слали еду. В таких случаях мы пировали всю ночь. Честно делились со всеми. Лишения сплотили нас вне зависимости от национальности и интеллекта.
В последнюю неделю мне повезло заболеть. Мы с Максом в приступе отчаяния наелись дикого винограда. В тот же вечер меня поразил ужасный стоматит. С температурой под 39 я лежал в изоляторе и чувствовал себя ужасно пополам с облегчением. Не было утренних зарядок. Не было ночной физкультуры. Не было ничего — был только сон и еда.
Эти две вещи можно было получить в «Огоньке» только в лечебном изоляторе.
Range-2

Сокровища Большого Жени

Большой Женя обладал несколькими предметами общей зависти: у него было три больших трансформера, каждый из которых к тому же еще и разъединялся на много маленьких, старшая сестра и две собаки. Собаки составляли центр его могущества.
Дома у него всегда пахло собаками. Жесткий, как собачья шерсть, и теплый, как собачье дыхание, запах присутствовал в квартире везде: в кухне, в комнатах, в ванной, на балконе. Им пахло белье, еда, вода из-под крана, книги. В конце концов, им пах сам Большой Женя, его сестра Лера и их родители. Однажды его папа, будучи пьяным, заснул у нас во дворе на газоне. Дело было вечером, и мы с Олегом долго боялись к нему подойти, потому что думали, что это громадная собака: она громко и зло рычала и соответственно пахла.
Когда мы от него уходили, так же пахли и мы. Этот запах я запомнил на всю жизнь, и каждый раз, когда я его вновь чувствую, то мне кажется, что сейчас откуда-то появится Большой Женя и, потирая руки в предвкушении, скажет:
— Ну, сегодня Оптимус точно Мегатрона побьет. Идем смотреть. Только я колбасу нарежу.
Мы часто ходили к Большому Жене смотреть «Трансформеров». И всегда картина была одинакова: все рядком сидели перед телевизором на полу, внимая сюжету, а над нами на диване восточным ханом возвышался Большой Женя. Слева от него прямо на диване располагался кувшин компота, справа — тарелка с нарезанной колбасой. За тарелкой находился поднос с хлебом. Вокруг хаотично валялись конфеты и яблоки. Таким образом, этот натюрморт с ним в центре занимал весь диван полностью.
Одна серия «Трансформеров» длилась двадцать минут. За это время Большой Женя полностью уничтожал все съедобное на диване, не прибегая к помощи присутствующих. Хотя мы настойчиво время от времени помощь предлагали.
Как я уже говорил, собак у него было две: старшая — доберман Чара и младшая — длинношерстная такса Джуна.
Чару мы боялись и уважали, а Джуну — любили. Такое разделение чувств объясняется их характером. Внешностью и повадками Чара напоминала важного чиновника — никого не любила, бегала сама с выражением глубокого презрения на морде, на всех гавкала, ела все подряд, и ее нельзя было тронуть из-за неопределенности последствий. Большой Женя говорил, что Чара, если захочет, сможет съесть кирпич. Мы этому вполне верили, потому что ела она действительно все.
Однажды из-за своей этой привычки Чара очень сильно поссорилась с отцом Большого Жени — кадровым военным. Накануне 9 мая отец принес домой медаль, которую ему должны были вручать перед строем во время праздничного парада в его части. Видимо, ему не терпелось похвастаться. После презентации медали, семья удалилась обмыть событие. Мероприятия затянулись, и по возвращении было уже не до медали. Настал День Победы. Отец побрился, припрятал следы вчерашнего, надел праздничную форму, вычистил туфли, и только потом хватился медали. Коробочка была раскрыта и пуста. Аврал был ужасающий. За поисками с удовольствием, должно быть, наблюдала Чара — она знала о месте дислокации медали лучше всех остальных. К ее сожалению, у отца проснулась дьявольская интуиция. Видимо от переживаний.
Когда Большой Женя описывал нам всю мизансцену, на этом месте он всегда смеялся и отмечал, что в момент, когда его отец в праздничной форме, выглаженных брюках и начищенных туфлях ставил мощнейшую клизму упирающейся до последнего Чаре, которую держали всем скопом, он выглядел как никогда злым и одновременно — злорадно довольным. Как медаль смогла попасть в Чару и выйти наружу, сокрыто мраком тайны.
В отличие от Чары, Джуна жизнерадостно мельтешила под ногами, подметая асфальт рыжей шерстью, вечно глуповато улыбалась во весь рот, лизала любую оставленную без присмотра часть тела. Каждый раз, когда кто-то ее гладил, она оставляла на земле тонкую струйку счастья. До конца своих дней Джуна пребывала в счастливом неведении, что она и ее хвост — это одно существо. История сложных ее взаимоотношений с хвостом походила на тяжелую, но счастливую историю любви. Она его кусала, рычала на него, лизала, посасывала, снова рычала. Потом на время о хвосте забывала, но когда ей вздумывалось выразить радость — она словно заново узнавала о его существовании. Ее чувства разгорались с новым пылом, и все повторялось бесконечно по кругу.
Она вела беззаботную и полную открытий жизнь добродушно-безмозглого существа: не знала ни одной команды, не отзывалась на кличку, пролезала в любую щель или дыру, откуда часто нам приходилось ее вытаскивать усилиями всего двора, с грацией диванного валика гоняла воробьев и смертельно боялась голубей. После того, как дистрофичный безымянный котенок расцарапал Джуне нос, котов она старательно избегала. Даже игрушечных.
Как это ни печально, но закончили обе эти славные собаки жизнь так же, как и прожили:
Чара до смешного глупо подавилась косточкой от абрикоски в 15 лет, а Джуна отправилась в собачий мир иной в 17, на старости лет пытаясь поймать собственный хвост.
Большой Женя утверждал, что обе до последнего были счастливы. Конечно же, так оно и было.
Range-2

Обещания, которые не забывают


Когда за окном темно и идет дождь, как, например, вчера ночью, я часто вспоминаю день, когда я впервые что-то пообещал себе. И это «впервые» заняло достойное место среди многих других «впервые»...
Это был октябрьский вечер. В тот октябрьский вечер мне было восемь лет. Родители ушли в гости, и дома я был совершенно один — к моему счастью, потому как ходить в гости я не любил.
В гостях надо было вести себя прилично в обществе малознакомых взрослых людей, чинно сидеть за столом, есть тяжелыми непривычными столовыми приборами и не скучать. За столом всегда было шумно, взрослые смеялись над взрослыми шутками, велись взрослые разговоры, и по-взрослому звенели бокалы. Почему-то всегда ели оливье. Я считал, что это тоже по-взрослому. Потому сам никогда не ел оливье. До сих пор, кстати. Оливье и застолье для меня были одинаково мучительны.
И надо же было такому случиться, что именно в этот вечер, пока где-то ели традиционный оливье и звенели бокалами, у нас в доме отключилось электричество. Весь дом мгновенно погрузился в вязкую тьму. У меня наступила истерика.
Дело в том, что в те времена я даже засыпал только в том случае, если горел свет в кухне, успокаивающе просачиваясь через стеклянный проем в дверях моей комнаты. Если кто-то по недосмотру выключал кухонный свет, а я еще не спал, то я выходил и включал его обратно. До сих пор не знаю, скольких киловатт стоил мой спокойный сон. Скорее всего — многих.
Теперь же ситуация выглядела просто ужасающе: мало того, что кругом тьма, так я еще и оставлен с этой тьмой наедине. Оставалось только одно — я забрался на подоконник, инстинктивно пытаясь прильнуть к единственному источнику света.
На подоконнике было холодно. Я сидел, подогнув ноги и обхватив колени руками, смотрел на улицу и жалел, что не люблю застолья. В тот момент я был готов полюбить оливье самой сильной любовью в мире.
По улице ходили люди, на перекрестке мигал светофор, ездили машины. В доме напротив горели окна — он подключен к другой ветке электропитания. Я мысленно переносил свет оттуда поближе к себе — так мне становилось немножко лучше. В окнах ходили силуэты людей. На балконе кто-то курил. Я всматривался в эту жизнь, пытаясь забыть о своем положении.
Но стоило оглянуться на комнату, как мрак сгущался. Угрожающе темнела мебель. В соседней комнате мне чудились звуки. Когда из ванной зарычал водопроводный кран, я заплакал. К моему сожалению, именно в тот период впервые показывали мультсериал «Охотники за привидениями». Я имел несчастье нерасчетливо его смотреть. От переизбытка чувств иногда я убегал за угол и досматривал серию оттуда — такое случалось довольно часто.
Наплакавшись, я наконец родил идею. Я соскочил с подоконника, подбежал к телефону и, угадав кнопку быстрого набора номера, позвонил бабушке с дедушкой. Трубку взял дедушка. Выслушав мой сбивчивый рассказ, он сказал только три слова:
— Я скоро буду, — и быстро со мной попрощался.
Я забрался обратно на подоконник, прислонился лбом к стеклу и вернулся к созерцанию наружной жизни. Начался дождь. Улица быстро пустела, фонари злорадно мигали мне из потоков, текущих вниз по дороге. С шумом проезжали машины.
О дедушке я когда-то уже писал. Когда мне было лет пять, он пережил три инфаркта, два из которых подряд. После этого из щекастого толстячка превратился в худого любителя здорового образа жизни. Они с бабушкой жили и живут на Лесном массиве. От его дома до моего в то время было больше часа пути.
Но позвонил он мне гораздо раньше.
— Открывай мне дверь, — говорил дедушка из телефонной будки напротив моего дома. В трубку вместе с его голосом настырно пробивался дождь. — Я уже здесь.
Через несколько минут он стоял в коридоре. С него капала вода — он попал под холодный дождь без зонта. Дедушка переодевался в коридорной темноте, шурша мокрой одеждой, иногда задевая меня рукавами пальто, и все время приговаривал:
— Не плачь, не бойся, видишь, я здесь, все хорошо. Не плачь, не бойся, все хорошо... — казалось, что он испугался не меньше моего.
А я не плакал. Это все его мокрое пальто виновато.
Потом мы сидели на кухне и пили горячий чай при свечах, которые дедушка нашел в шкафу. Он захватил с собой фонарик. С его помощью мы отобрали у темноты чашки, чайник, заварку, сахар, печенье — все, что нужно, чтобы приятно коротать время. Мы пили чай, тени на стенах занимались гимнастикой: приседали, вертелись, подпрыгивали, — а дедушка все время что-то рассказывал, смеялся, вспоминал. Я сидел рядом, похлебывал чай и думал, что ну и черт с ним, с оливье...
Именно тогда я пообещал себе, что когда вырасту, и кто-то мне позвонит и попросит: «Приезжай...» — я приеду.
Обязательно приеду. Даже если будет дождь.
Range-2

Когда я работал Горбачевым


Когда я был в детском садике, я подрабатывал там Горбачевым. Как оказалось, это достаточно несложно — надо было делать умный вид и много читать вслух. И то, и другое у меня получалось.
Поскольку читать я выучился очень рано, нянечки нашли наилучшее применение моим талантам — меня садили на стульчик, давали книжку и просили читать вслух. Вокруг рассаживали детей, служивших мне публикой, а сами уходили болтать о своем, о женском.
А я сидел на стульчике и читал. Вслух. Наверно, даже с выражением.
На обеде, когда я спускался на кухню за добавкой, а делал я это часто, поварихи всегда приветствовали меня радостными возгласами:
— А вот и наш Горбачев пришел! — и всегда давали добавки. Даже чуть больше, чем следовало.
Я добросовестно делал умный вид и уходил обратно наверх.
Судя по всему, за выполнение обязанностей Горбачева мне платили едой. В этом я был чем-то отдаленно схож со странствующими мудрецами, получающими за совет краюху хлеба. Я чаще всего получал вермишель и кружок вареной колбасы. То есть параллель довольно условна.
Что характерно, из роли Горбачева выйти было не так-то просто. Приходя домой, я ждал, пока мама доставала из почтового ящика ежедневную газету, разворачивал ее и, не забывая делать умный вид, громко спрашивал:
— Та-а-ак, куда там сегодня Горбачев ездил?...
Мне действительно было интересно. Незнакомый генсек очеловечивался. Когда на телевизоре мелькала знакомая родинка — я оживлялся. В ней угадывались очертания Родины. Когда я слышал его речь — всегда делал умный вид. Скорее всего, по привычке, чтобы не терять формы.
Путч и все последующее прошло мимо меня — я был на даче. Там никто не знал, что я Горбачев, и мне не приходилось читать вслух и делать умный вид. Все окрестные бабушки любили меня просто так.
Для кого-то из тех, кто постарше, Горбачев развалил Союз; для кого-то — начал Перестройку; еще для кого-то — был просто смешным чудаком, сказавшим «так вот где собака порылась!»
Для меня Горбачев навсегда крепко-накрепко связан с тарелкой вермишели и кружком вареной колбасы. Я люблю его по-детски меркантильной любовью.
Range-2

Почему на нас обиделся Ибрахим


Старший официант Ибрахим обиделся на нас. Это произошло за три дня до уезда из-за того, что мы подумали, что он – гей.
На самом деле, мы подумали это в ответ. Ибрахим считал, что геи – мы с Андреем everyway. Ответная реакция родилась сама собой.
Если бы мы только лишь заочно обменялись подобными мыслями, ничего плохого не было бы. Но Андрей решил уточнить этот вопрос у другого официанта, Идриса.
Идрис болел за «Фенербахче». В свою очередь, Ибрахим болел за «Галатасарай», из-за чего отношения между ними не складывались.
- Do you know, Ibrahim is gay?, - спросил Андрей Идриса в присущей ему внезапно-откровенной манере за ужином.
Идрис мгновение помедлил, потом отрицательно покачал головой:
- No, no gay… - и, аккуратно спрятав руку за Андреем, показал в сторону Ибрахима интернационально понятный средний палец. – Ibrahim fuck off. Too many problems with him. Too many. Bad person. Bad. But no gay.
Потом хлопнул Андрея по плечу и скрылся в отеле. Через минуту мы заметили, что он разговаривает с поваром и самим Ибрахимом.
Потом он издалека показывал нас другому повару. Ситуация, очевидно, доставляла ему значительное удовольствие. Похоже, через минут десять вся обслуга отеля была в курсе происходящего.
Именно после этого Ибрахим на нас и обиделся.
  • Current Music
    - Phil Collins_In The Air Tonight.mp3
  • Tags
Range-2

Испытания МРО




Молодой растущий организм может вынести что угодно. К испытаниям приступили незамедлительно, даже не успев вылететь на отдых.
Сперва выяснилось, что молодой растущий организм (МРО) вполне способен выдержать поездку глубоким утром за рулем со скоростью 140 км/ч после полутора часов сна.
Потом МРО вынес +42 в тени.
Прекрасно справился с режимом работы кондиционера с 4 дня до 8 утра и с дьявольским соблазном выложить 80 долларов за то, чтобы этот режим приобрел более гуманные формы.
Он снес припадки ортодоксального идиотизма хозяина отеля, запрещавшего прыгать в бассейн и брать больше трех стаканов алкогольных напитков в баре из-за нежелания разориться. Зато в неограниченном доступе имелся традиционный турецкий растворимый напиток подозрительного цвета и случайного вкуса - от полного его отсутствия до концентрации, при которой начинаются кислотные реакции. МРО без проблем привык к нему, как к родниковой воде.
Более того, МРО выкроил время попрыгать в бассейн в свое удовольствие.
После МРО выдержал испытания регулярно грязными столовыми приборами и порционным питанием. Скорее всего, благодаря этому он даже сбросил вес.
Даже не обратил внимания на сон длительностью в 2-3 часа в сутки.
Превосходно переварил всю хлорку, щедро растворенную в бассейне.
Научился находить общий язык с любыми людьми и правильно пить текилу, производя манипуляции с солью, лимоном и рюмкой в верной последовательности.
МРО оказался способен танцевать без остановок три часа подряд на сцене клуба. Попутно оказалось, что электронная музыка для МРО довольно терпима.
МРО удалось избежать близкого знакомства с нехорошими личностями и большим деревом во время поездки на квадроциклах.
В заключение, МРО удалось попасть на родину, хотя его упрямо не отпускали из Турции.
И хотя МРО умудрился заболеть, он все равно доволен. Ведь он может вынести что угодно.
  • Current Music
    Kooks The - Got No Love
  • Tags
Range-2

Давайте поговорим о каше с вареньем






Давайте поговорим о каше с вареньем.
Когда-то в далекие времена беспроблемного  детства у меня был свой отдельный стол в кухне - под мой рост. Как сейчас помню, был он укрыт синей скатерью с гномами. Так вот, в те времена мама на завтрак часто кормила меня манной кашей. А поскольку сама по себе манная каша хоть и не совсем лишена вкуса, но не очень привлекательна, в нее вливали чайную ложку варенья. Оно растекалось посередине и ярким пятном скрашивало унылый белый кашевый ландшафт. Теперь это называется маркетинг.
Если размешать это варенье в каше - его вкус почти перестанет чувствоваться, но если объесть кашу по окружности этого яркого пятна, не выпуская его из виду, то последние несколько ложек будут необычайно насыщенными. Когда я это понял, то всегда так и делал. Потому что лучше так, чем питаться равномерно бесвкусной кашей.
К чему я это? К тому, что во время просмотра третьих "Пиратов Карибского моря" я ощущал себя все за тем же столом с синей скатертью и гномьим узором.
Во втором фильме трилогии фантазия кулинаров, очевидно, дала значительную течь, а в последнем (о, как на это я надеюсь) фильме трилогии окончательно погрузилась в омут. И если вторая часть все-таки была хоть на что-то похожа, то третья оказалась форменной манной кашей, по центру которой расплывался вареньем Депп. Для того, чтобы до него добраться, пришлось запихнуться добрым десятком ложек густой и малопривлекательной массы.
Иногда мне кажется, что в данном образе Депп может с успехом сыграть даже в декорациях a-la "Догвилль" фон Триера, скупо начерченых мелом по черному полу, причем один. И думаю, фильм от этого бы выиграл. С другой стороны, получилось бы варенье без каши.
В итоге же рецепт выглядел следующим образом: ложка бренда, ложка Блума, ложка Найтли, ложка пиратов, десять ложек бреда, ну и Джонни-варенье.
К сожалению, создать настоящее блюдо получилось только в первом фильме. Дальше - одно поедание каши вокруг капитана Джека Воробья, стараясь не дай Бог не смешать его с остальным.
Теперь мне предельно ясно, почему из всего каста "Пиратов" только Депп горит желанием продолжать. Зачем ему вообще хоть кто-то? Только мешают...