Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

Range-2

Переехали. Купили холодильник...

е­ре­еха­ли. Ку­пи­ли хо­ло­диль­ник. Прак­ти­чес­ки усы­но­ви­ли ко­та.
Са­мос­то­я­тель­ная жизнь на­ча­лась не­за­мет­но и буд­нич­но. Мы прос­то со­бра­ли ве­щи, снес­ли их в ма­ши­ну и по­еха­ли. Все про­изо­шло со­всем не так, как в по­след­ней се­рии «Дру­зей».
Но все рав­но оста­ет­ся ощу­ще­ние, что со­сто­я­лось что-то важ­ное. И сра­зу ка­ким-то взрос­лым се­бя чувст­ву­ешь, от­вет­ст­вен­ным, воз­му­жав­шим. Вот ты уже жи­вешь от­дель­но. Еду по­ку­па­ешь и го­то­вишь. Му­сор вы­но­сишь — со­вер­шен­но са­мос­то­я­тель­но. Ухо­дя, дверь за­кры­ва­ешь как-то лю­бов­но, неж­но. Тру­сы раз­бра­сы­ва­ешь не там, где их не уви­дят, а где — на­обо­рот. Да­же ще­ти­на вро­де бы быст­рее рас­ти на­ча­ла.
Каж­дый по-сво­е­му пе­ре­жи­ва­ет этот вто­рой пе­ре­ход­ной воз­раст. Я на­чал мыть по­су­ду и пы­ле­со­сить пол.
Ка­жет­ся, слов­но толь­ко сей­час я на­чал жить в го­ро­де. Ут­ром в мет­ро кто-то не­пре­мен­но до­ве­ри­тель­но на­гру­бит. Ин­тим­но под­толк­нет лок­тем. Жиз­не­ра­дост­но ода­рит ка­ким-то не­ор­ди­нар­ным за­па­хом.
Ве­че­ром лю­ди мед­лен­но рас­те­ка­ют­ся по ла­би­рин­там дво­ров спаль­ных мик­ро­рай­о­нов. Бе­га­ют со­ба­ки и де­ти. Из-под ке­пок на ска­мей­ках у подъ­ез­дов го­рят ма­яч­ки си­га­рет. Вос­тор­жен­ный го­лос ре­бен­ка во дво­ре услуж­ли­во под­хва­ты­ва­ет­ся эхом и зву­чит, зву­чит, зву­чит...
Квар­ти­ра да­же пос­ле ре­мон­та хра­нит ар­те­фак­ты про­шед­шей эпо­хи. Ста­рые фо­то­гра­фии ка­ких-то мо­их не­опре­де­лен­ных пред­ков. Гли­ня­ные свис­туль­ки. Не­сколь­ко ки­ло­грамм пу­го­виц, за­го­тов­лен­ных, оче­вид­но, еще во вре­ме­на хо­лод­ной вой­ны на слу­чай ядер­но­го уда­ра, что­бы бы­ло что про­ти­во­пос­та­вить Аме­ри­ке. Ко­сые сте­ны и двер­ные про­емы — не­тро­ну­тое вре­ме­нем на­сле­дие раз­вяз­ных и уда­лых стро­и­те­лей. Стен­ной шкаф, за­пол­нен­ный ут­варью раз­но­об­раз­но­го пред­на­зна­че­ния, сре­ди ко­то­рой яр­ко вы­де­ля­ют­ся три креп­ких мя­со­руб­ки — его раз­би­рать по­ка что ру­ка не под­ни­ма­ет­ся. Эти за­по­вед­ные зем­ли тре­бу­ют ак­ку­рат­но­го под­хо­да. Ве­ро­ят­но, там мож­но отыс­кать ку­хон­ные ре­лик­вии дав­но ушед­ших ци­ви­ли­за­ций.
И сре­ди все­го это­го раз­но­об­ра­зия на­шлась од­на кни­жеч­ка: об­лож­ка из тон­ко­го де­ре­ва об­тя­ну­та вы­су­шен­ны­ми за­ла­ки­ро­ван­ны­ми листь­я­ми, пе­ре­вя­за­на ве­рев­кой, внут­ри — мно­го-мно­го пу­с­тых жел­то­ва­тых лис­тов из пе­ре­ра­бо­тан­ной бу­ма­ги. А на пер­вой стра­ни­це ка­ран­да­шом на­пи­сан­ное кем-то по­же­ла­ние ко­му-то — в том смыс­ле, что жизнь лис­та­ет стра­ни­цы кни­ги, ко­то­рую за­пол­ня­ем мы. И эти стра­ни­цы нуж­но за­пол­нить тем, за что не бу­дет стыд­но.
Это единст­вен­ный тро­ну­тый лист в книж­ке.
Range-2

Воспитанием в нас эстетического вкуса...

оспитанием в нас эстетического вкуса в детском саду занимался художник Семен Израилевич. Он был немолод, длинноволос и редко брился. На каждом занятии от него веяло искусством и, как позже выяснилось, чуть-чуть алкоголем.
Занимался с нами Семен Израилевич ответственно. На каждом занятии давал задание что-то рисовать. Причем всегда сопровождал его незамысловатыми стишками. Очень хорошо запомнились строки про котенка: «Котенок маленький, незахудаленький...» После чего все рисовали котенка.
Рисование в сферу моих интересов в ту пору не входило. Мое понимание искусства ограничивалось раскрашиванием динозавров в детской книжке-раскраске «Древние животные нашего мира». Я раскрашивал их широкими движениями, позволяя границам рисунков не сдерживать размаха моего творчества. Чаще всего динозавры приобретали яркие радужные цвета. Во все стороны из них разлетались острые лучи света. Древнейшие сверкали невообразимой расцветкой на унылых черно-белых доисторических пейзажах.
Тонкой артистичной натуре Семена Израилевича такое отношение к искусству было чуждо. Он мог рисовать грушу час. Я на одного динозавра тратил минуты две. Переносил подобное отношение и на груши и котят Семена Израилевича. Чаще всего моих котят и груши было сложно различить.
На этой почве у нас с учителем возник конфликт. Он упрямо старался воспитать во мне чувство прекрасного. Я отрицал любое его влияние и плодил бесформенные объекты, в которых при должном воображении можно было узнать всё: от сердца до ядерного взрыва. Техника создания основывалась все на тех же широких мазках, натренированных на динозаврах.
Всех остальных детей Семен Израилевич любил. Он гордо ходил по рядам, изучал старательные наброски груш и котят, почесывал щетину. Иногда брал карандаш и что-то правил. Приближаясь ко мне, он запускал руки в волосы и с глубоким вздохом проходил мимо, даже не заглядывая в листок.
В конце обучения нам было дано задание нарисовать за неделю Винни-Пуха. Это было что-то вроде дипломного проекта. За его исполнение я сел вечером последнего дня. Через десять минут встал с чувством выполненного долга. Мне казалось, я создал шедевр. Винни-Пух глядел на меня, как живой.
На следующий день Семен Израилевич проводил смотр Винни-Пухов. В каждом, самом невзрачном рисунке он находил приятные моменты. Когда дело дошло до моего — художник тихо взвыл. Мой медвежонок возвещал крах его лучших устремлений.
Рисунки всех детей Семен Израилевич оценил условной пятеркой. Мне поставил двойку.
С тех пор оценки я не любил. Всячески их избегал.
Но по мере взросления я понял, что критика для человека — необходима. И хотя своим самым главным критиком остаюсь я сам, к чужому мнению стараюсь прислушиваться всегда.
Не понимаю тех, кто критики не приемлет. Заявляя свои права на свободное мнение, мы автоматически должны принимать равные права всех остальных на точно то же.
Выставляя свои работы — мы соглашаемся на их обсуждение. В противном случае вешайте фотоснимки дома, пишите в стол, хвалите себя сами.
Для меня Интернет стал тем местом, где можно услышать мнение, отличное от тех, кто знает меня лично. Определить разброс понимания. Вынести созданное на публичное обсуждение.
Без этих естественных, хотя и сложных, вещей процесс создания чего бы то ни было — бессмыслен.
Поэтому, например, я веду этот дневник.
Потому, например, выкладываю свои снимки.
Откровенно говорю о каких-то вещах.
Всё это, должно быть, как-то объяснимо.
Range-2

В духовном плане я был предельно развит...

 духовном плане я был предельно развит с детских лет. Как правило, большинство духовных знаний получалось из книг, которые я начал читать помногу и рано.
На ранних этапах, кроме классической детской литературы, особое внимание привлекали книги двух противоположных типов: патриотическая советская проза и детская Библия. Между этими двумя антиподами велась ожесточенная борьба за мою взрослеющую душу.
Я сочувствовал Мальчишу-Кибальчишу. Изучал сотворение мира. С интересом читал о подвигах пионеров в разных войнах. Знал наизусть чудеса Иисуса и отличал Авраама от Исаака. Прочел почти все повести Гайдара и детское Евангелие.
В то счастливое время эти разные жанры получалось совмещать вполне безболезненно.
Я спорил с прадедушкой о существовании бога, а после начинал доказывать, что Кибальчиш — герой. До определенного момента диссонанса не возникало.
Бога в детстве я любил и считал кем-то вроде близкого друга. Живущая в Германии бабушка поощряла мой интерес, присылая варианты детской Библии иностранных изданий. Изложенные доступным языком тексты подкреплялись красочными картинками. Неспособные конкурировать на этом поле советские книги начали постепенно сдавать позиции.
Под впечатлением от прочитанного, я принес в жертву богу вырезанную на уроке аппликации в детском саду снежинку. Поскольку дело было зимой, представил это как подарок его сыну в честь наступающего его Дня рождения. Не знаю, дошел ли дар по назначению, но из моего стола в детском саду снежинка пропала. Как, впрочем, чуть позже и книжка-раскраска про динозавров, хотя ее-то я приберег для себя.
В медкабинете перед какой-то процедурой, сулящей боль, я пытался мысленно убедить себя, что Иисусу было больнее. Хотя больно было все равно.
При этом особой религиозности я не демонстрировал никогда. Заповеди не могу запомнить до сих пор. Могу назвать несколько в произвольном порядке.
Событие, повлиявшее на мои взгляды, произошло летом на даче. Гуляя с Сашей на просторах необъятного сада бабы Марии, мы нашли птичку, не подающую признаков жизни. Решив, что она спит, мы постарались ее разбудить, но когда поняли тщетность попыток — преисполнились сожалением.
— Давай похороним ее, — предложил добродушный Саша, скорбно возвышаясь над телом несчастной.
Я легко согласился. Мои моральные принципы абсолютно совпадали с Сашиными.
Мы разбрелись в поисках инвентаря. Я пошел за лопатой, а Саша побежал на пруд собирать камни для надгробия.
Вернувшись в полной готовности, птички на привычном месте мы не застали. Примятая трава, веточки вокруг — только покойной не было.
Дальнейшая мизансцена запомнилась мне на всю жизнь. Саша картинно выронил камни, упал на колени и начал истово креститься. Он почему-то уверовал, что птица воскресла. Начал даже шептать что-то похожее на молитву.
Я мыслил более прагматично. Был уверен, что будь такое возможно, предварительно непременно воскрес бы замечательный пес Мурзик. Чего предсказуемо не случилось.
Соображения были изложены Саше, но тот пребывал в неком ступоре, причитая, что на его глазах свершилось чудо, и теперь он будет нести эту весть другим. Надеясь хоть как-то повлиять на друга, я предложил донести весть в первую очередь бабе Марии и тете Лиде. Саша легкомысленно согласился.
На тете Лиде процесс передачи и закончился. Когда она выслушала сбивчивое повествование новообращенного апостола, то закатила глаза, взревела и огрела его полотенцем так, что звук раздался, как от разрыва петарды. Видимо, она посчитала его сообщение богохульством. После этого последовал длительный разговор о том, что бог вряд ли разменивался бы на такие мелкие чудеса. Такое мнение, в целом, соответствовало и моей точке зрения — начинать надо было бы с Мурзика. Впрочем, в отличие от Саши, я соображениями вслух не делился.
Материнская оплеуха и доброе слово сработали, вернув мне предыдущую — небогоизбранную версию друга. Более того, вселили ему уверенность, что птицу утащила кошка.
На этом истории бы и закончиться, но на следующий день я увидел на сливе у себя во дворе птичку, точь-в-точь похожую на вчерашнюю. Они сидела и весело чирикала. Кажется, даже подмигивала мне.
Скорее всего, это была всего-навсего одна из тех птиц, что стаями летали вокруг. Но кто знает?... Мало ли, что там произошло на самом деле.

Range-2

Группа японских граждан...



руппа японских граждан заблудилась в центре Киева. Они стояли на площади Льва Толстого — маленькие и трогательные в своей беспомощности, и взывали к проходящим мимо местным обитателям с просьбами указать путь.
Видимо, распознав во мне родственную душу, они бросились ко мне прямой наводкой, едва я попал в их поле зрения. Все бы ничего, но проблема заключалась в том, что дети солнца имели очень приблизительное представление о том, куда им надо.
Все это мучительно напоминало разговор о «стоящем мужике, а рядом дерево — во!» из знаменитого фильма.
После непродолжительной игры, называемой кем-то «Показухой», а кем-то — «Крокодилом», выяснилось, что целью путешествия была Софийская площадь. Объяснив маршрут на английском с вкраплениями японского, я оставил их наедине с городом.
Надо сказать, что взаимоотношения с иностранцами у меня всегда складывались замечательно. Их ко мне влекло с детства.
Например, когда папа ненадолго оставил меня на скамеечке пустой детской площадки в центральном парке немецкого города Дортмунд, непонятно откуда возник маленький абориген приблизительно моего возраста.
Абориген некоторое время ходил вокруг меня. Присматривался. Я пристально следил за ним из-под козырька кепки. Опасения главным образом внушала существенного размера лопатка, которую сжимали молодые немецкие руки. Мне даже подумалось, что если он узнает о моей национальной принадлежности, то может вполне попытаться треснуть меня этой лопаткой. Из реваншистских соображений, например.
Я твердо решил сохранять национальное инкогнито до папиного возвращения. Зорко следить за действиями оппонента.
Тот проделал вокруг меня еще два круга. Затем присел на корточки и пару раз угрожающе копнул песок лопаткой. Что-то проворчал. Потом заметил песочную пасочку, одиноко стоящую возле горки. Переместился к ней и точным резким ударом лопатки в самый центр уничтожил. Расправившись с пасочкой, юный дортмундец встал, деловито отряхнул шортики и медленно достал из кучки песка лопатку. Сделано это было настолько хладнокровно и профессионально, что я четко понял — парень непрост.
Я поджал губы, изобразил незаинтересованность и начал преувеличено легкомысленно болтать ногами. Папа упрямо не появлялся.
Тем временем, завершив демонстрацию силы, ариец подошел ко мне и сел на скамеечку рядом. Я заболтал ногами с удвоенной силой, изображая полную расслабленность. Между тем я оценивал, насколько крепко застегнуты у меня сандалии. Не расстегнутся ли они на ходу. Очень быстром ходу.
Наше психическое противостояние должно было неизбежно во что-то перерасти. Первым не выдержал соперник. Внезапно он повернулся ко мне и что-то сообщил на немецком. Немецкого языка я тогда не знал ровно так же, как и сейчас. Демонстрируя полную беспечность, я обернулся и дружелюбно глянул собеседнику в глаза. Воодушевленный реакцией, тот усилил поток речи. Начал говорить что-то убедительное. Подкрепляя сказанное, указывал то на лопатку, то на пасочку. В уме у меня почему-то все предложения упрямо переводились как «и с тобой будет точно так же».
Наше общение зашло слишком далеко. Я понял, что надо выкручиваться. Решив, на всякий случай, до последнего не раскрывать свою национальность, я твердо оборвал немецкий текст с максимально иностранной интонацией:
— Ноу понэмэнт.
Парень опешил и умолк. Потом буркнул еще что-то неразборчивое.
— Ноу понэмэнт! — отрезал я любые его поползновения, встал со скамеечки и притворно спокойно зашагал по дорожке куда-то вперед.
Позади безмолвствовал бескровно поверженный соперник.
В дальнейшем иностранцы так же безошибочно выделяли меня из сколь-угодно большого количества спутников.
Так, например, мне ни разу не удавалось пройти по набережной болгарского курорта Слнчев Бряг, избежав навязчивых предложений каких-то неопределенных арабов купить у них гашиш или кокаин. Иногда для этой цели они мягко оттирали корпусом кого-то из шестерых моих знакомых, идущих рядом. Словно им доставляло удовольствие общение именно со мной.
Подобный фокус проделал и один турок в Мармарисе. Разве что он предложил мне марихуану. Андрей потом спрашивал, почему я не согласился.
Впрочем, случалось и приятное. Будучи на Мальте, наша небольшая компания из девяти человек ехала в городском автобусе по Ла-Валетте. Нечетный я оказался по соседству с образцовой мальтийской бабушкой. Она выглядела лет на девяносто. Лицо словно из овсяного печенья. Руки — связанные из ткани.
Когда мы проезжали какой-то костел, она внезапно очнулась от дремы и принялась что-то рассказывать на удивление приятным, грудным голосом, явно обращаюсь ко мне. Я кивнул. Она ткнула пальцем в какой-то дом. Снова что-то сказала. Я опять кивнул.
Мы ехали минут двадцать. И все время старушка комментировала мелькающий за окнами пейзаж. И все время я кивал, делая заинтересованный вид. Когда мы проезжали городское кладбище — опрятное и ухоженное, как и все на Мальте, бабушка указала на него и тихо проворковала одно фразу, и по щеке у нее покатилась маленькая и аккуратная слезинка — тоже типично мальтийская, — спрятавшись в морщинках.
Когда я выходил, она взяла мою руку и мягко пожала ее, продолжая говорить. Ее рука оказалась мягкая, теплая, как свежая выпечка.
Потом, спустя года, в киевской маршрутке я увидел другую бабушку, точно так же рассказывающую что-то своей соседке. Она указывала на дома и рассказывала о своей жизни. И меня осенило — мальтийская бабушка поступала так же.
Она рассказывала о том, как она родилась в этом доме. Венчалась в этом костеле. Переехала в этот дом. А в этом живут ее дети. А здесь — внуки. А на кладбище... Там тоже кто-то есть.
И внезапно все стало просто и понятно. Может, потому что, в сущности, язык у нас один — человеческий? Жаль, даже на нем говорить умеют не все.
Скорее всего, старушка так и не узнала, что я не понял тогда ни слова. Может быть, ей просто некому больше было все это рассказать? И как раз уместно было — просто слушать?
Тогда она рассказала мне — очень многое. Хотя и узнал я это — гораздо позже.
  • Current Music
    K's Choice - Almost Happy
  • Tags
Range-2

Учиться я не любил никогда...



читься я не любил никогда. И вообще уходить из дому в какое-то воспитательное госучреждение — не любил.
Каждое утро перед детским садиком было для меня мучительным. На время процедуры одевания мне часто ставили пластинку «Летучий корабль». Она была короткой и от момента начала приготовлений до выхода успевала закончиться. С тех пор не могу равнодушно ее слушать.
Первый раз, когда родители оставили меня в детсаду на полный день, в памяти приравнивался к трагедии. Меня пытались успокоить, говоря, что подушки на кроватях стоят, как красивые белые кораблики, и мне понравится там спать. Конечно, я плевал на эту красоту. Дневной сон в детсаду еще месяц был для меня ужасным стрессом.
Впрочем, когда я пошел в школу, оказалось, что детсад был вполне терпимым местом.
В школе мне тоже не понравилось. Надо было сидеть за партами, что-то учить, отвечать. Делать задания и слушаться. Излишне заметить, что мультики и игрушки в школе отсутствовали. Зато в избытке присутствовали ограничения.
Короче, мне не понравилось в школе с первых дней. Я с отвращением реагировал на выдуманных героев их книжек и фильмов, мечтающих пойти в школу. Был уверен, что это школьная пропаганда, и в жизни такие желания у детей встречаться не могут. Книжные пионеры, восхваляющие школу, первыми раскололи мою доселе монолитную веру в коммунистический строй. Нормальные люди такого бы не делали, думал я. Значит, что-то в коммунизме не так. Что-то неправильно.
Дни, когда удавалось остаться дома, приравнивались к празднику. Можно было ничего не делать, проводить время в свое удовольствие, читать, смотреть телевизор. Больничный на неделю рассматривался как победа над несправедливостью. На две — пах триумфом. Каждый раз, когда врач сообщал, что не может пока что меня выписать, мир расцветал и кружился вокруг меня развеселой каруселью. Если бы школьной медсестре выписывали небольшую премию за каждый мой приход к ней с какими-то болями, то я бы обеспечил ее до старости.
Чем ближе был конец школы, тем больше росла во мне уверенность, что дальше будет еще хуже. Институт казался преддверием ада. За мрачными воротами мерещилась работа.
В реальности институт оказался куда проще школы. Здесь каждый отвечал сам за себя. Можно было влегкую пропускать пары. Не надо было посещать врачей, не надо было искать предлогов.
Подводные камни тоже имелись. Учиться все-таки приходилось. Но с высоты новых возможностей школа виделась в невыгодном свете. Проигрывала по многим пунктам. Почти по всем, исключая полную университетскую обезличеность. В школе все знали всех. В институте новые люди встречались практически каждый день.
И, конечно же, чем ближе был выпуск, тем больше казалось, что по сравнению с работой, институт — замечательное место. Я предчувствовал каторгу.
Теперь я так же свысока смотрю на институт. И так же думаю, что на работе гораздо лучше, чем там.
Что-то во взрослой жизни есть такое, что сложно объяснить в старых категориях. Как-то иначе воспринимаются проблемы. Иначе смотришь на вещи.
Будущее больше не вызывает оторопи, когда о нем думаешь. Будущее теперь — это череда следующих дней. Завтра, послезавтра и потом — они есть и все они хороши. Ты проснешься с любимым человеком. Встретишься с ним вечером. Поужинаешь. Поговоришь. Заснешь.
Теперь это не называется «рутина». Это жизнь. И она мне нравится.
Уже не начинаешь нервно смеяться, думая о своей семье. Не считаешь, что не хочешь никогда иметь детей. Те, кто рос вместе с тобой — женятся и рожают детей. Оказывается, это случается на самом деле, не только в фильмах. И с тобой тоже когда-то случится.
Будущее теперь состоит из череды следующих дней, каждый из которых важен. Больше нет домашних заданий на завтра. Нет экзаменов.
Мы выполняем задания, заданные нами же себе, и выбор их — безграничен.
Единственный экзамен — на право считаться человеком. На право — существовать.
И отвечаем теперь — перед собой.
Все вроде бы просто и — гораздо сложнее.
Когда я натягивал колготы под «Летучий корабль», то уже ждал вечера, когда вернусь домой. И теперь, выходя из дому — тоже его жду.
Но что-то изменилось. Что-то чувствуется иначе.
Разве что неделю я до сих пор представляю страницей школьного дневника.

  • Current Music
    Regina Spektor - Better
  • Tags
Range-2

Случайные случайности случаются случайно

ногие вещи в моей жизни происходили как-то — случайно. Словно я был не участником, а посторонним наблюдателем. Зрителем в трехмерном кино.
В детском саду, посещая туалет во время тихого часа, я нашел в мусорном ведре пачку новых банкнот. Значение денег тогда было мне очевидно. Я осторожно запустил руку в ведро и достал тугой кирпичик. Это были купоны — уже не безликие прямоугольнички плотного картона, а отдаленно напоминавшие настоящие деньги фантики номиналом в сотни тысяч.
Я держал в руках брусок денег с не перерезанной еще банковской лентой. На ленте значилась какая-то крупная сумма. Я огляделся. Подумал, что какой-то бандит потерял здесь деньги. Все напоминало сюжет гангстерского фильма. Обычно, сюжет разворачивается довольно динамично и добром заканчивается редко. Но тогда я просто спрятал деньги под майку и поспешил обратно в постель.
Весь день я прятал пачку денег, воображая, как предъявлю их дома. Но родители энтузиазма не высказали. После звонка в детсад выяснилось, что бандитом оказалась няня Ира. Она по ошибке выбросила в мусор свою зарплату и все последующее время безуспешно ее искала.
После этого случая у нас с ней наметился идейный конфликт. Она на меня злилась. Саркастически все время высказывалась в мой адрес. Запомнилось слово «исподтишка». Всю жизнь думал, что это что-то плохое.
Я наблюдал за Ирой с опаской и настороженностью. Она мне казалась шпионом врагов. Была довольно подозрительна. Уходя, всегда прощалась:
— Чао-какао, крошки!
Короче, наши отношения испортились.
Тенденция неприятных случайностей сохранялась и дальше.
Однажды на появившиеся откуда-то деньги мы накупили в киоске жвачки. Помню, я купил почти целый блок «Терминатора». Кажется, фигурировало еще какое-то феноменальное количество «Турбо».
С этими покупками мы с Олегом пошли домой к Маленькому Жене — смотреть мультики и играть в «Охотников за привидениями» на приставке.
Начав потреблять купленный продукт еще по дороге от киоска, к Жене я пришел уже с порядочным количеством жвачки во рту. Выплевывать ее не хотелось. Жвачка вообще не предусматривает быстрый выплев — это ее глубинная специфика. С другой стороны, глаз грели ровные ряды красных, еще не распакованных «Термаинаторов» в коробке. Удержаться было сложно. Я отправлял их в рот один за одним.
Пока Олег с Женей сражались с призраками, я задумчиво жевал, размышляя, смогу ли я побить рекорд на количество одновременно потребляемых единиц жвачек. Вследствие размышлений вокруг меня появлялось все больше пустых оберток.
Рекорд близился. Я еще поднажал. Хотя жевать становилось все сложнее, упрямо шел к цели.
И надо же было такому случиться, что в разгар сражения с высоким достижением у меня выпал зуб. Давно, но неуверенно качавшийся, под напором жвачки он окончательно отделился от предательской челюсти и застрял в белом коме.
Констатировав потерю, я прекратил погоню за результатом. Полоща рот содой, оплакивал свое сорвавшееся место в мировой истории. Остатки блока пришлось отдать друзьям. «Терминатор» победил.
Случайности сопровождали меня и потом.
Отдыхая в Болгарии, я гулял по набережной. Внезапно меня окружила группа незнакомых ребят из соседнего отеля. Они утверждали, что я побил какого-то Дениса. Я с такой постановкой вопроса не соглашался, возражая, что единственного Дениса в жизни побил в подготовительной группе детского сада пластмассовой лопаткой для песка. Разумно полагал, что срок давности преступления истек. Они мне не верили.
Разбирательства грозили затянуться и плохо кончиться, если бы не появился сам Денис. К моему счастью, это была не моя детсадовская жертва. Не опознав меня, он дал отбой. Оказалось, его избил парень в такой же кепке, как у меня. Он был высок, силен и небрит. Я под это описание подходил только кепкой. Кепку эту я купил десятью минутами ранее тут же на набережной.
Случайности сопровождали меня всю жизнь. Я случайно калечился, случайно обижал людей, случайно влюблялся. Правда, можно ли влюбиться — намеренно?
Случайно начал писать. Случайно стал фотографировать. Случайно, незаметно терял людей, находил новых. Снова терял. Да мало ли еще чего можно вспомнить.
И так же случайно, сидя однажды ночью на ступеньках набережной, я поцеловал девушку. Даже за минуту до этого я ни о чем таком не думал. А потом взял — и поцеловал. Случайно.
Оказалось, это было самый правильный поступок за чудовищно длительное количество времени.
Может, случайности — это не совсем и плохо? 



Range-2

Про шерстяные колготы


амая первая любовь пришла ко мне не в том месте и не в то время. Предельно стереотипно.
Я заметил ее не сразу. Мы долго друг друга не замечали. А потом как-то внезапно — заметили.
Это произошло, во время строительства крепости из кубиков: я возводил центральную башню, а Антон и Антон окружали ее стенами. Точнее, делали вид. На самом деле они дрались. Прикрывшись от воспитательницы недостроенной моей каланчой, они стучали друг по дружке деревянными кубиками, размером с хороший кирпич.
Из-за них я долго верил, что для людей с одинаковыми именами драка — естественное состояние. Антон и Антон дрались всегда. Они всегда были вместе — и всегда дрались. Кроме друг друга они не дрались больше ни с кем. Когда воспитатели пытались их разделить, они ревели так, что остальные дети начинали плакать вместе с ними. Едва воссоединившись — снова дрались. Это было такое подобие странной семьи.
Познакомились они соответствующе. Антон швырнул в Антона тапком. Не знаю, почему. Сидел себе, сосредоточено водил машинку. Потом задумчиво стащил тапок — и швырнул. Антон молча снял свою сандальку и в ответ метнул в обидчика. После драки они не расставались.
Однажды во время обеда Антон взял тарелку супа, привстал и вылил на голову Антона, сидевшего рядом. Антон всегда ел быстрее, потому из боеприпасов у него осталась только тарелка и ложка. И он бы ими воспользовался, не подоспей нянечка и воспитательница.
Они вообще всегда все делали — молча. Дрались, играли, ели, гуляли. Говорили лишь изредка. Как правило, когда что-то просили. Должно быть, считали окружающий мир недостойным их речи.
И вот пока они вновь дрались, я — увидел ее. Девочка со светло-светлыми кудрявыми волосами сидела на ковре и смотрела на меня сквозь стекла огромных очков. И в этом ее взгляде я прочел нечто манящее, обессиливающее, загадочное. В нем было немое обещание чудес.
Я отбросил в сторону бесполезный теперь кубик и пошел к ней.
— Привет, — просто сказал я, сев рядом.
— Привет, — ответила девочка, убрав непослушную челку. — Будешь со мной играть?
Если бы все истории любви начинались так просто!
Ее звали Аня Евтушенко. Это все, что я о ней знал с начала и до конца наших отношений, но тогда меня это не заботило.
Мы играли вместе: то моей машинкой, то ее медведем. Медведь был печален и угрюм — он нес отпечаток тяжелой судьбы советских игрушек. Машинка была импортная, блестящая, у нее поворачивался руль — я ей гордился.
Мы разговаривали о чем-то. Понятия не имею — о чем.
Делали совместные пасочки из песка. Я лепил, Аня носила воду в зеленом ведерке. Пасочки у нас получались самые лучшие.
Когда Аня поправляла вечно сползавшие толстые шерстяные колготки — у меня замирало сердце. Девушки знают, как незаметно манипулировать мужчинами, в любом возрасте. Скорее всего, эти знания передаются им генетически.
Когда мы ели, то обменивались многозначительными взглядами через три стола. Во время тихого часа Аня украдкой приходила ко мне, и мы смотрели в окно вместе. Я благословлял судьбу, даровавшую мне кровать у окна.
Все это время я был твердо уверен, что женюсь на Ане. Строил далекоидущие планы совместной жизни. Планировал, как мы будем делиться нашими игрушками. Каждый раз, когда мой взгляд падал на собрание сочинений Евтушенко на книжной полке, думал, какой талантливый у Ани дедушка.
Жизнь смеется над нашими планами. Однажды Аня сказала, что родители забирают ее из сада. И они действительно — забрали. Я был разбит. Два дня ни с кем не играл. Уверял себя, что храню верность моей ушедшей любви. Готовился вырасти и найти ее во что бы то ни стало.
Постепенно рана зажила. Оказалось, пасочки можно делать и с другими детьми. На худой конец — самому. Разбитое сердце не убило меня, а сделало сильнее. Я мужал. Перестал бояться медкабинета. Меня назначили Горбачевым. Я принялся читать детям вслух.
Времена текли и менялись. Разве что угрюмый медведь печально сидел на полке. Одиноко блестел пуговичными глазами.
Range-2

Эдик


Эдик был носат и кудряв до такой степени, что это вызывало удивление. Когда солнце садилось, тень от его носа касалась нижней губы. Кудри завивались в спирали по четыре раза. Весь его вид напоминал печального черного барашка. Когда в детстве я слышал пословицу по паршивую овцу, почему-то сразу вспоминал об Эдике. Воображал, как черный барашек печально стоит среди стада белых овец.
Эдик представлял Нижний двор. Я происходил из Верхнего. Нас разделяла невидимая классово-географическая стена.
Каждый из дворов обладал своими преимуществами. У нас находилась труба слива, похожая на двуствольную пушку. Если кинуть внутрь петарду, раздавался оглушительный железный взрыв. От этого звука дребезжали окна первых этажей, а из труб тянулась тонкая струйка дыма. Это совершенно определенно было дуло большой пушки, вкопанное здесь по какой-то ошибке. Процесс использования его строго регламентировался. Назначать стрельбы могли только старшие.
Нижний двор владел горкой, с которой можно было съезжать: зимой на санках, летом — на чем придется. Доступ на гору был нам открыт только в сопровождении родителей — без эскорта дети Нижнего нас не пускали. Мы в ответ не пускали их стрелять из нашей пушки. Между дворам велась холодная война.
Несмотря на сложные взаимоотношения родных дворов, мы с Эдиком подружились. Он пускал меня кататься с горки, я тайно стрелял с ним из нашей пушки. Он показывал мне их тайники в Нижнем дворе. Я водил его к нам в подвал. Короче, выдавали друг другу важные военные тайны.
Эдик оказался удивителен не только внешностью. Абсолютные противоположности уживались в нем с изысканным цинизмом — демонстрируя наплевательское отношение к здравому смыслу.
Эдик был фантастически честен. Ложь отвращала его. Он не врал принципиально, это была функция его организма. При этом он испытывал маниакальную тягу к нарушению правил. Любой запрет влек его. Он нарушал все и всегда, не считаясь с опасностью. А после — совершенно откровенно во всем признавался. Ведь лгать он не умел. Я видел его перебегающим широкую дорогу на красный свет. Машины оглушительно сигналили. Оказавшись на тротуаре, Эдик сразу же направился к телефонной будке и принялся звонить в милицию. Он хотел сообщить, что только что нарушил правила. Его не послушали.
Однажды мама Эдика купила дорогой торт. Она хотела отнести его на день рождения подруги. Ошибкой было запретить сыну его трогать. Когда мать вернулась домой с работы, торта не существовало. Искать вора не пришлось, он не скрывался. Позже Эдик рассказывал, скольких трудов ему стоило съесть весь торт. Но он старался.
Жадность Эдика превышала разумные пределы, даже с учетом детской психологии. Своих игрушек он не давал никому. Никого ничем не угощал. Всегда требовал себе каких-то выгодных условий. Он мог драться минут десять за найденную одновременно с кем-то палку, похожую на меч Дункана Маклауда. Драться самозабвенно и серьезно.
Как-то я сказал, что хотел бы котенка. Ни к чему не обязывающе сказал. Мы просто говорили о животных. Эдик только кивал головой. Мы разошлись по домам.
Через полчаса в дверь позвонили. На пороге стоял Эдик, прижимая к груди маленькое коричневое существо. Котенок вопил. Эдик был потен и доволен. Он сказал, что бежал — хотел скорее принести. Где он его взял — загадка.
Эдик любил ругаться матом. Любил чистой, необъяснимой любовью. Так же необъяснимо водители маршруток любят бандитские песни, а люди верят политикам и колдунам из газетных объявлений. Маты либо узнавал, либо придумывал сам. Специально ходил на стройки, чтобы подслушивать рабочих. Так ругаться, как он, не умел никто.
В то же время, он был очень чувственным и ранимым. Юноша Возрождения, греческий профиль, романтические кудри. Он мог плакать над раздавленным земляным червем. Запрещал всем убивать мух. Когда его кусали комары, сидел смирно, не шевелясь.
Я уехал на лето на дачу. Вернулся через месяц. Эдика нигде не было. Тогда я пошел к нему домой.
Я ведь действительно был маленький, ничего не понимал. Потому когда мама Эдика присела рядом со мной, обняла и стала плакать, я не сразу сообразил. Соленые слезы текли по щекам и падали за воротник, а я все еще стоял и ждал, что Эдик выйдет из комнаты мне навстречу. Откуда мне было знать тогда, отчего мамы могут плакать?
Пьяный водитель выехал на встречную полосу, врезался в машину и вылетел на тротуар. Как раз когда там шел Эдик.
Говорят, это не больно совсем — когда мгновенно. Я почему-то не верю.
А на кладбище я не пошел. Смелости, может быть, не хватило.
Range-2

Про приоритеты


С приоритетами в жизни мне всегда было легко. Я всегда умел их для себя расставлять.
Первый такой случай произошел в старшей группе детского сада.
Мама опаздывала меня забрать, дети разошлись, и я остался тет-а-тет с телевизором в пустой игровой комнате. В дальнем углу угадывались две воспитательницы — они что-то обсуждали.
Не могу сказать, что я скучал. «Богатые тоже плачут» как раз выходили на один из многих своих пиков. Марианна вот-вот должна была родить ребенка от Луиса Альберто. Напряжение росло. Сгущались тучи.
И вот в такой ключевой момент зуб, раскачивавшийся довольно давно, — выпал. Взял и отломался. Во рту почувствовался соленый привкус крови.
Я вынул зуб изо рта и, не отрываясь от экрана, объявил присутствующим:
— Зуб выпал.
Этот лаконичный синопсис события привел воспитательниц в движение. Они подхватили меня и увлекли полоскать рот водой с содой. Я без особой надежды сопротивлялся.
Выпавший зуб никак не повлиял на положение дел у Марианны. Но к счастью, когда меня вернули на место, я понял, что важного ничего не пропустил.
Зуб завернули в салфетку и дали мне. Я держал его, как добычу.
Серия закончилась, и я принялся ждать маму. Слишком многими вещами надо было поделиться. Потому, увидев ее в окне, я мигом выскочил на лестницу.
Могу только представить, как это выглядело. Я несся навстречу маме, размахивая салфеткой руке и крича:
— Важные две новости! Важные две новости!
Добежав до мамы, я перевел дыхание и гордо заявил:
— У Марианны родился сын от Луиса Альберто! — и чуть помедлив: — И у меня выпал зуб…
Это была расстановка приоритетов. Тогда я делал это подсознательно, не осознавая. Что такое приоритеты и как их расставлять мне объяснил позже Большой Женя.
Однажды я вышел во двор. На скамейке сидели Большой Женя и Лешик, они болтали ногами и делали умный вид. Вместо приветствия Большой Женя поманил меня пальцем и спросил:
— Ты знаешь, что такое «приоритеты»?
Я не знал.
— Это когда Эдик зовет тебя играть в Нижний двор, а ты не идешь. Потому что у тебя другие приоритеты. Ты у нас в Верхнем дворе играешь. Понял?
С тех пор, отказываясь от чего-то, я всегда объяснял это другими приоритетами. Я думал, что «приоритеты» — это когда от чего-то отказываешься.
Потом оказалось, что это наоборот — когда соглашаешься (Лешик: «Мы идем разрисовывать двери Карги. Ты ведь с нами? У тебя ведь такие приоритеты?»).
Вскорости выяснилось, что «приоритеты» могут значить и то, и другое одновременно (Большой Женя: «Если тебе Севич предложит играть в трансформеры, отказывайся. Он меня не зовет. Ты его шли и мне об этом рассказывай, это по-пацански правильно. Это твои приоритеты должны быть. А я его трансформеров потом разломаю…»).
И лишь гораздо позже, в другой, притворно взрослой жизни я понял, что такое «приоритеты».
Это несвобода выбора, сознательно принятая каждым для себя. Расставляя приоритеты, человек обрисовывает границы своей личности, определяет ее масштаб.
То есть, зовет тебя Эдик играть в Нижний двор — и ты идешь. Потому что хочешь. Потому что Эдик тебе когда-то котенка подарил.
Range-2

Владимир Николаевич


У нас во дворе я занимал почетную и ответственную должность. Я был заместителем коменданта дома. К выполнению этих обязанностей я приступил в возрасте пяти лет.
Можно сказать, что должность эту я получил по блату. Блат был мощнейшим и заключался в двух фактах:
1) мне повезло родиться в один день с Иосифом Виссарионовичем Сталиным, и
2) коменданта дома звали — Владимир Николаевич Утругашвили.
Хотя на самом деле звали его иначе. Как-то очень по-грузински.
Владимир Николаевич был ортодоксальным грузином. На его крепчайшее грузинство никак не влияла длительная жизнь в Киеве. За сорок восемь лет, проведенных в Киеве до нашего с ним знакомства, Владимир Николаевич не потерял ни ноты из потрясающего и непередаваемого акцента — подчас настолько непередаваемого, что понять его было решительно невозможно. Его неизменная кепка-аэродром задевала дверной проем, когда он приходил собирать плату за квартиру. Усы топорщились. Шуршал военный плащ-дождевик.
Летом Владимир Николаевич носил китель. Гордому сыну далекого грузинского народа не хватало разве что трубки. Даже знаменитый прищур присутствовал.
Меня он выделил из детской массы за мой день рождения. Плохой человек не родится в такой день, думал он. Тем более, моя уже ставшая профессиональной серьезность его приятно поражала. Ее я отточил, работая Горбачевым в детском садике.
Владимир Николаевич называл меня своим заместителем, вменяя в обязанности слежение за порядком изнутри детского социума, охрана газонов от посягательств и служение сдерживающим фактором дворового разрушения. Короче говоря, в течение дня я работал Горбачевым, а в свободное время — агентом внутренней разведки. Надо признаться, агента из меня не вышло. Но начальник этого не знал. Он слепо верил в мою дату рождения.
— Вот этот Алэг, он нэхороший малчик. Шэбутньой, по газонам бэгаит. Ты за ним смотри, ти же мой замэстител, — инструктировал меня шеф, шевеля жесткими усами. Из тени кепки хитро светил фирменный прищур.
Не могу сказать, что жизнь двойного агента проста. Но я старался.
На самом деле Владимир Николаевич не был плохим или вредным. Он был совершенно обычным управленческим дедушкой — ворчливым, но не противным.
Я рос, но всегда оставался заместителем коменданта нашего дома. Пока Владимир Николаевич не ушел со своей должности. Он устал. У него умерла жена. За ним автоматически сместили и меня.
Владимир Николаевич остался один. Ходил в магазин с авоськой. По-прежнему носил военный плащ-дождевик и кепку-аэродром. И усы тоже по-прежнему топорщились — только уже по-стариковски.
А потом он перестал меня узнавать. И на мои приветствия при встрече он удивленно поднимает глаза. И они — уже без прищура.
Позавчера я увидел его на улице. Он искал в мусорной урне пустые бутылки.
Да, жизнь меняется. Но, знаете, я так и останусь его заместителем.
Ведь дата моего рождения — не изменилась.